Страница 11 из 43
Глава 8. Тишина
Нисар не выходила из комнаты четыре дня.
Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Не ела. Не пила. Не
разговаривала.
Она плакала — молча, без звука. Слёзы текли по щекам, она вытирала их тыльной стороной
ладони и плакала снова. Иногда слёзы заканчивались, и тогда она просто сидела, глядя в одну
точку, и думала.
Думала о том, как дядя учил её стрелять молниями. Как он сказал после смерти родителей:
«Теперь я твой отец. Я никогда тебя не брошу». Как он держал её за руку на похоронах, как
гладил по голове перед первым боем.
«Я никогда тебя не брошу».
Она вспомнила эти слова и зарыдала снова — громко, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку,
чтобы никто не слышал.
Дядя предал её. Единственный родной человек, который остался после гибели родителей. Он
пришёл не спасать её. Он пришёл торговаться.
«Ты сильная. Ты справишься».
Она ненавидела его. Ненавидела Аслана. Ненавидела эту цитадель. Ненавидела себя за то, что
в груди до сих пор болит не только от предательства, но и от того, что Аслан не пришёл.
Хотя он приходил.
Каждый день.
---
В первый день он стоял под дверью и слушал её молчание. Нисар слышала его дыхание через
деревянную створку.
— Нисар, — сказал он тихо. — Открой.
Она не ответила.
— Я принёс еду. Ты должна поесть.
Молчание.
— Я оставлю здесь. На пороге. Пожалуйста.
Он ушёл. Нисар слышала, как его шаги удаляются по коридору. Еда остыла на пороге — мясо,
хлеб, кувшин с водой. Нисар не притронулась.
---
Во второй день он принёс цветы.
Дикие, лесные, те, что росли на нейтральной полосе — там, где он похитил её. Нисар увидела
их через щель в двери: Аслан положил букет на пол, рядом с вчерашней нетронутой едой, и сел,
прислонившись спиной к косяку.
— Я знаю, что ты слышишь меня, — сказал он. — И знаю, что ты злишься. Не на меня. На дядю.
Но я тоже виноват.
Нисар молчала. Прижала ладонь ко рту, чтобы не всхлипнуть.
— Я не хотел, чтобы так вышло, — продолжал он. — Я думал, он будет драться за тебя. Думал,
мне придётся тебя отбивать. Защищать. А он… — Аслан замолчал, и в этом молчании было что-то,
чего Нисар не ожидала. Стыд. — Он просто согласился. Это подло.
Она закрыла глаза. По щекам снова потекли слёзы.
— Я не буду просить тебя простить меня, — сказал Аслан. — Я не заслужил прощения. Но я
прошу тебя — поешь. Хотя бы немного. Не умирай. Пожалуйста.
Он ушёл. Нисар долго сидела в темноте, глядя на букет. Потом встала, шатаясь, подошла к
двери, взяла цветы и поставила в кружку с водой.
Еду она не тронула.
---
В третий день Аслан не пришёл.
Вместо него пришёл Верн. Молодой оборотень постучал тихо, почти робко.
— Нисар? — позвал он. — Это я, Верн. Аслан не может прийти. Его отец отправил в дозор. Но
он просил передать…
Верн замолчал. Нисар слышала, как он переминается с ноги на ногу.
— Он просил передать, что ждёт, — сказал Верн наконец. — Сколько понадобится. Хоть месяц.
Хоть год.
Нисар молчала.
— И ещё, — добавил Верн. — Он сказал: «Скажи ей, что я не жалею о том, что похитил её. Но я
жалею, что ей больно. И я сделаю всё, чтобы эта боль прошла».
Верн поставил на порог поднос с едой — горячий суп, свежий хлеб, кусок мяса. Нисар
чувствовала запах, и её тошнило от голода, но она не двинулась с места.
— Пожалуйста, поешь, — попросил Верн. — Он волнуется. Мы все волнуемся.
Дверь за ним закрылась.
Нисар сидела в темноте и сжимала в руках кружку с уже засохшими цветами.
---
На четвёртый день она не выдержала.
Не от жалости к себе. Не от голода. От злости.
Она злилась на дядю. На Аслана. На себя. На весь мир. Но больше всего — на то, что Аслан
был прав. Ей нужно было поесть. Потому что умирать здесь, в этой клетке, она не собиралась.
Она подошла к двери, открыла её и вышла в коридор.
Аслан стоял у стены напротив. Он ждал. В его руках был новый поднос с едой.
— Ты здесь? — спросила она хрипло. Голос сел от молчания и слёз.
— Я всегда здесь, — ответил он.
— Сколько ты стоишь?
— Третий день.
Нисар посмотрела на него. Он выглядел уставшим. Под глазами — тени. На скулах — небритость.
Рубашка мятая, волосы спутаны. Он не спал. Он стоял здесь и ждал.
— Почему? — спросила она.
— Потому что ты моя.
— Я не твоя, Аслан. Я ничья.
— Тогда скажи, чья ты. Скажи, что ты моя, — он сделал шаг вперёд. — Или скажи, что ты
ненавидишь меня. Что я чудовище. Что ты никогда меня не простишь. Скажи что угодно, только
не молчи.
Она смотрела на него. Внутри неё всё кипело — боль, злость, голод, усталость. И что-то ещё.
Что-то, чему она не хотела давать имя.
— Я ненавижу тебя, — сказала она.
— Хорошо, — кивнул он. — Это честно.
— Я ненавижу тебя за то, что ты похитил меня. За то, что держишь здесь. За то, что твой
отец торгуется мной, как скотом.
— Я знаю.
— И я ненавижу тебя за то, что ты… — она запнулась. Слова застряли в горле.
— Что? — спросил он тихо.
— За то, что ты заботишься обо мне. За то, что приносишь цветы. За то, что стоишь под
дверью три дня. Это делает всё сложнее.
Аслан молчал. Потом протянул руку и коснулся её щеки — осторожно, как будто она могла
разбиться.
— Я не хочу делать всё сложнее, — сказал он. — Я хочу сделать так, чтобы тебе было легче.
— Не получится.
— Почему?
— Потому что моя боль — не твоя вина, — она посмотрела ему в глаза. — Но и не твоя заслуга.
Она взяла у него поднос с едой, развернулась и ушла в комнату.
Но дверь закрывать не стала...