Страница 46 из 63
Глава 30
— Никто никуда не уйдёт, — произнёс лорд Мор’Эйн мягко. — Никто.
И тут в зал влетели стражники. Они сразу же рассредоточились по периметру.
Мор’Эйн взмахнул рукой, и тонкая серебристая пелена света вырвалась из ларца лёгким вихрем. Она закружилась по залу, и воздух задрожал, словно живой. Я застонала от внезапного давления — волна холодного света ударила прямо в меня.
— Нет… — вырвалось у меня, но звук затонул в удвоенном эхо.
Я почувствовала, как нечто схватило за запястья и лодыжки, сжало грудь, заставило согнуться. Резкий порыв рванул меня с места.
— Алфея! — крикнул Фальмонт, бросаясь ко мне. — Я не позволю!
Но цепи, сотканные из пульсаций сердца, уже оплели меня полностью, связывая по рукам и ногам. Они сверкали бледным красным светом, сжимались, удерживая меня на месте. Я почувствовала, как их холодный пульс сливается с ритмом моего сердца, а сама сила словно шептала: «Ты моя… ты моя… ты моя…»
— Фальмонт… Помоги…
Он снова рванулся ко мне, но стоило ему только протянуть руку, его тут же отбросило назад. Он отлетел к колонне, ударился плечом, но сразу вскочил, глаза горели отчаянием и яростью.
— Не дёргайся, — произнёс Мор’Эйн, словно говорящий с вещью, а не человеком. — Ты слишком слаб, мой юный защитник.
На этот раз лорд Фальмонт бросился не ко мне, а к ближайшему стражнику. Тот успел лишь повернуть голову — и тут же получил кулаком в висок. Удар был быстрым и точным, как у человека, которому больше нечего терять. Стражник рухнул на одно колено, оглушённый, но Фальмонт не дал ему опомниться и резким движением схватил за воротник, развернул и локтем выбил воздух из груди. На поясе стражника блеснул гарк — длинный клинок-хлыст.
Фальмонт выдернул его и взмахнул рукой. Металл распрямился, зашелестел, как пробуждённая змея, сегменты гарка защёлкнулись, переливаясь стальным светом.
Лёгкий, гибкий и смертельно опасный гарк был готов к бою. Стражник попытался подняться, но Фальмонт ударил его рукоятью гарка в лицо — коротко, без жалости. Тот повалился, размазывая кровь по мраморному полу.
А Фальмонт развернулся, снова поднимая оружие. Его глаза горели тёмной, отчаянной яростью, которая могла бы обжечь сильнее любого заклинания.
Он метнул быстрый взгляд на меня, потом на магические цепи, затем на Мор’Эйна — и сжал рукоять так, что побелели костяшки. А потом бросился вперёд, пытаясь разрубить гарком магический хват, но каждый раз, когда он приближался, нити раздвигались, словно живые существа, отражая его удары, и снова с силой тянули меня к центру зала, к ларцу с сердцем.
И тут из-за колонн вылетели двое других стражей. Один ударил Фальмонта в бок чем-то тяжёлым — звук был глухим, болезненным, как треск ломающегося дерева. Второй мгновенно навалился сверху, сбивая его с ног. Гарк выпал из его руки и, звякнув, отлетел в сторону, снова сложившись.
Фальмонт попытался подняться, но его прижали к полу. Он рвался, будто загнанный зверь, локтем ударил одного в челюсть, но на него навалились ещё двое. Удары посыпались один за другим. Схватка была проиграна… И когда Фальмонта прижали к холодному мрамору, когда его лицо исказилось от боли, а кровь тонкой струйкой стекла по подбородку, во мне что-то перевернулось. Видеть его поверженным было куда хуже, чем испытывать боль самой. Собственная смерть казалась далёкой, почти неважной — по сравнению с тем, что творили с ним.
Сердце в груди рванулось, будто пытаясь разорвать нити, удерживавшие меня.
Но всё было тщетно.
Я продолжала парить над полом, связанная магическими цепями, дрожа от ужаса и бессилия. Мор’Эйн шагнул ко мне и поднял руку, словно дирижёр, управляющий каждым движением светящихся нитей.
— Ты идеально подходишь. — Его голос был мягким и одновременно ледяным. — Кровь твоей матери течёт в тебе. Сила, которую я начал терять, будет возвращена… благодаря
твоему сердцу
!
Толпа, до этого оцепеневшая, теперь разом пришла в движение, словно потревоженный улей. Кто-то вскрикнул. Кто-то отшатнулся так резко, что налетел на соседнего гостя. Несколько дам схватились за ожерелья, бледнея до цвета сливочного воска.
Кто-то плакал.
Кто-то молился.
Кто-то всхлипывал от ужаса.
Иные же, наоборот, таращились, заворожённые страхом, как на казнь, от которой невозможно отвести взгляд.
Шёпот, испуганный, обрывистый — звучал, как рыдания, и просачивался ко мне между нотами пульсации сердца.
Мор’Эйн не обращал внимания на их панику — он, кажется, сам разжигал её и наслаждался ею, как театрал, следивший за развитием действия.
А нити вокруг меня затягивались всё плотнее. Жидкий холод прошёлся по позвоночнику.
— Она же ваша дочь… — задыхаясь, взмолился Фальмонт. — Пощадите её…
Мор’Эйн резко обернулся. В его глазах не было ни капли сострадания — только раздражение, будто Фальмонт мешал ему завершить важное дело.
—
Моя
Алфея?.. Вздор! Моя девочка под защитой. Я сам всё так устроил. Неужели ты думал, я подниму руку на свою плоть и кровь? — хмыкнул Мор’Эйн. — Нет. Моя Алфея недосягаема для смерти.
Что? О чём он толкует? Мысли будто споткнулись. Его слова, такие уверенные и спокойные, как плеть по разодранной коже.
Под защитой?
Он всё устроил?
Недосягаема для смерти?
Пальцы до боли сжались в цепях, дыхание стало рваным, как у загнанного зверя. Моя жизнь никогда не принадлежала мне, даже та, что досталась в дар после столкновения с самокатчиком?
— Так и быть, я расскажу, торопиться всё равно некуда. Итак, когда родилась Алфея, — продолжал Мор’Эйн, теперь уже почти ласково, — у её матери было видение о том, что наше дитя погибнет.
Толпа замерла — даже шёпоты стихли. Страх — густой, ледяной словно превратил всех вокруг в каменные изваяния.
— И чтобы защитить её, мы провели древний обряд и наложили на Алфею Печать Акаморы. — Мор’Эйн говорил спокойно, даже немного устало, будто раскрывал старую семейную тайну, не предназначенную для чужих ушей.
Его спокойствие казалось страшнее угроз, как будто любые попытки сопротивления лишь забавляли его. Он провёл ладонью над сверкнувшими цепями, и те отозвались тихим дрожащим звоном. Магия отзывалась на каждый его жест, как приручённый зверь, готовый рвать по первому приказу.
— Суть была в том, что если сердце Алфеи перестанет биться, её сущность сохранится, укроется в ином сосуде, а её собственное тело будет занято безымянной душой из иного мира. Так и произошло.