Страница 21 из 63
Глава 13
Факелы отбрасывали неровные тени, заставляя сад казаться живым, движущимся. В воздухе пахло чем-то пряным, может быть, ночными цветами и дымом. Я шла по каменным плитам, пытаясь собрать мысли вместе.
Известие, что Алфея сговорилась против отца, поразило меня в самое сердце. С другой стороны, лорд Мор’Эйн не был примером добродетели…
Ну и семейка…
Мне припомнилась моя собственная семья.
Мама всегда ставила на подоконник чайник с зелёным чаем, когда я возвращалась поздно — молчаливый упрёк и забота одновременно. А папа… Папа оставлял свет в коридоре, будто бы случайно, хотя говорил, что «электричество жечь зря не нужно». Мы жили в маленькой квартире с облупленной краской на кухонных стенах и ворчащими трубами, но в ней всегда пахло пирогами и книгами. Они часто смеялись. Часто обнимались. Даже ссорились — тихо, будто боялись расплескать что-то важное.
А потом раздался звонок. Сквозь гул в ушах я помню только чужой голос: «Авария… извините… никто не выжил».
Теперь — другой мир, вечная ночь и тело красотки с гнилой душой. Но я не собиралась играть по навязанным правилам. Потому и не пошла к «отцу», как от меня ожидали. Не направилась в Тронный чертог, чтобы величественно, холодно, равнодушно объявить приговор.
Я выбрала иной путь. И подсказала его память Алфеи.
Скрытая лестница за библиотекой отворилась с хрипом, будто сама отвыкла быть потревоженной. Пыль, вековая и терпкая, взметнулась в воздух, оседая на мои ладони и рукава платья.
Спускаясь по винтовой лестнице, я чувствовала, как воздух меняется. С каждым шагом он становился тяжелее, влажнее, будто в лёгкие проникает не кислород, а чья-то память. Плач. Страх.
Я спускалась туда, где стены дышали сыростью, а шаги звучали так, словно кто-то в темноте шагал следом. Плачница ждала меня… так здесь звалась тюрьма, расположенная в подземелье.
Слуги произносили название шёпотом, а то и вовсе беззвучно, одними губами. Отец называл его Нижним Уделом — мол, это всего лишь старый уровень тюремного блока. Но я помнила.
Алфея
помнила.
Её мать когда-то рассказывала, что тут раньше был храм — светлый, наполненный музыкой и голосами магов, которые служили Всесущим. Именно здесь, под фундаментом, находился алтарь Серебряного Взора. Место прозрения. Предсказания. Она водила меня-Алфею туда тайно, когда была ещё жива. Её голос в подземной тишине звучал как заклинание, а тени не казались враждебными.
Потом всё изменилось.
После казни матери свет ушёл из этих стен. Алтарь был разрушен, завален камнем и костями. И тогда… началась ночь. Не метафорическая, не поэтическая — настоящая. Солнце исчезло, и с тех пор не поднималось.
Легенда гласила, что Всесущие отвернулись от нас в тот день. Что они не простили смерти той, кто могла видеть нити будущего. Той, что предсказала падение Мор’Эйна… и заплатила за это жизнью.
Я прикоснулась к влажной стене — пальцы соскользнули по тонкому слою мха. Внизу уже не пахло пылью и книгами. Здесь пахло гнилью. И чем-то металлическим.
В подземелье царила не тьма — сама плоть тьмы. Её можно было потрогать, вдохнуть, ощутить, как она царапает тебе горло изнутри. Но в самой глубине коридора мерцал неясный свет. К нему я и направилась, как мотылёк на пламя.
В конце пути меня встретил дозорный — высокий, в чёрных кожаных доспехах, с лицом, скрытым под полумаской. Не сказав ни слова, он привычно посторонился, будто в прежние времена я бывала здесь частой гостьей.
Неужели Алфея развлекалась тем, что бродила по тюрьме и устраивала пытки?..
Я украдкой снова взглянула на дозорного. Понять, о чём он думает, было невозможно.
На поясе у него висел гарк — тонкий, почти изящный клинок-хлыст, сверкающий в полумраке металлическим плетением. Милая вещица, из рукоятки которой при нажатии выстреливает гибкая лента из металлизированной лозы, усиленная осколками кости или кварца. Гарк и прозвище-то своё получил из-за звука, который издаёт при ударе — скрипучий и резкий, от него все внутренности сворачиваются.
Гарк не столько оружие, сколько символ власти Плачницы. Поговаривали, его придумал сам Верховный Палач Пятого Круга — изящное решение для тех, кто хочет карать и не пачкать рук.
В правильных руках гарк мог не просто ранить — он выжигал след боли в самой душе. И именно гарк вручали тем, кто должен был провожать узников до последней черты — не случайно даже приказ лорда мог быть оспорен, но удар гарка — никогда.
Воспоминание Алфеи обрушилось на меня водопадом. Словно наяву я увидела кровь. Не капли — потоки. Тело, корчившееся в петле цепи, и мои собственные руки, сжимающие рукоять. В тот день Алфея действовала не по приказу. Тот узник оскорбил её — и она захотела, чтобы он знал, каково это — чувствовать, как боль проникает под кожу, в нервы, в разум. Гарк извивался в воздухе, будто змея, а затем… крик. Такой, что вены звенели. Он кричал не от страха — оттого, что внутри него лопалось что-то человеческое. А Алфея смеялась…
Тогда она гордилась собой. Гордилась властью.
Теперь меня выворачивало внутри. Я почувствовала, как кожу покрывает липкий пот, хотя в подземелье было холодно. В груди — ком. Мне хотелось отвернуться от воспоминания, от самой себя, от гарка.
Но не вышло.
Одна из таких плетей лежала на каменном столе у входа. Изогнутая рукоять блестела, словно приглашала взять её в руку. Я невольно задержала на ней взгляд. Охранник уловил это.
— Хотите взять с собой, миледи? На случай… если передумаете про милосердие, — в его голосе не было насмешки. Только уважение. И толика страха.
Я молча кивнула, чтобы не выдать себя. Дозорный почти любовно протянул мне гарк. Я ловко подхватила рукоять, проверила механизм. С глухим щелчком гибкая лента выстрелила вперёд и тут же втянулась обратно. Приятный вес. Тепло металла. И запах крови, въевшийся в кожу рукояти. Меня затошнило. Это были не мои эмоции — Алфеи…
Перед тем как повернуть к западному крылу подземелья, я услышала глухие голоса. Сердце болезненно дёрнулось. Ещё двое охранников стояли у двери в дальнюю часть катакомб — ту самую, что вела к «особым» камерам. Тем, куда помещали неверных, заслуживающих самой страшной участи.
Я замедлила шаг, но не остановилась. Платье скользило по полу, с каждым шагом усиливая тяжесть моего образа — леди, дочь самого Мор’Эйна. Пугающий титул, даже если он казался чужим.
— Моя госпожа, — отреагировал один из стражей. Второй поклонился, но взгляда не опустил. Было в нём что-то слишком внимательное. Подозрительное.