Страница 64 из 97
— Мы все собрали, ехать готовы.
— Вы не едете, – кисло улыбнулся Демьян, – князь всех не отпустил. Я беру Первушу, Вьюна и Проню. Ты, Горшеня, в мое место за главного. Десятника слушайте.
— Как не пустил? – не понял старый вой. – Да ты объяснил ему?
— Пытался.
— Во те раз.
Горшеня сдвинул седые брови.
— Ведь туда вас черниговские проводят, а назад как? Одним возвращаться придется, да по чужой степи, да с лебедушками нашими. Обидеть любой сможет. О чем он думает?!
— О мести он думает. На слободы Ахматовы опять полезете. Дружину мне сохрани.
— Ни чему их жизнь не учит. А серебра на выкуп дал?
— Я не просил. Не будем об том. Я пойду – с матерью попрощаюсь.
Мать сидела в светлице у окошечка, она равнодушно скользила взглядом поверх голов Демьяновых воев. Застывшая, чужая, но вместе с тем такая до боли родная. Сын присел рядом, Евдокия не повернула головы. Какое-то время они молчали.
— Я за Улюшкой и Дуняшей еду, – нарушил тишину Демьян, – но это ненадолго, я быстро обернусь. Стрекоз наших верну, станут опять вкруг тебя порхать.
— Голову, Демьянушка, поищи. Обещал, помнишь? – казалось, мать его и не слышит.
— Я поищу, поищу. У князя на выкуп хотел попросить, а не смог. С чем ехать, не знаю, – Демьян заговорил с самим собой, не надеясь, что матушка его услышит. – Отвернулись все, прокаженный я теперь. А ведь меня в Вороноже жена ждет. Женился я без слова вашего, уж простите. Да она такая, не смог устоять. Рубаха вот у меня – это она вышивала, а пироги какие печет. Агафьей звать. Ты ее полюбишь. Тоскую я по ней, крепко тоскую.. Знаешь, я когда все узнал, в горе как ты стал тонуть, на дно меня тянуло, а она вытащила.. любовью своей. Оказывается, любовью спасти можно.
Мать медленно повернула голову, посмотрела на уже порядком затертую рубаху сына, потрогала рукой алые завитки вышитого узора.
— Ладно стежки кладет, – улыбнулась она. – А серебро мы найдем, может не так много, но хотя бы не с пустыми руками поедешь, – словно пробудившись ото сна, прежняя мать встала перед Демьяном. – С навершников моих да повоев серебро с жемчугом срежем. И кобылу свою – ту, что больно резвая, побратиму подаришь. А про остальное слово дай ему, позже вернуть. У родни пособираем.
Демьян кинулся целовать материнские руки. Какие струны ее израненной души затронул нехитрый сбивчивый сказ, что в одночасье позволило Евдокии стряхнуть с себя груз отчаянья – сын так и не понял. «А говоришь, не ведунья, – мысленно улыбнулся Олексич жене, – а и матушке легче створила».
Солнышко уже лизнуло окаем, когда Демьян со своими спутниками выехал из града. У сапога привычно семенил Дружок. Двое вратарей, проводив малый отряд тяжелыми взглядами, не стесняясь, плюнули вслед, но молодого боярина это ничуть не тронуло, броня равнодушия надежно сковывала душу. От ольговцев Олексич ничего другого и не ждал, город вызывал в нем брезгливую неприязнь.
Путники уже сворачивали с дороги к Русалочьей заводи, когда их нагнал детский князя.
— Демьян Олексич!
Боярин вздрогнул, ожидая недоброго.
— Тебе светлый князь велел передать, – на руку Демьяну лег увесистый калита, – на выкуп.
— Зря Евдокии Тимофевны наряды извели, – вздохнул Первуша.
— Не зря, все не зря, – повеселел Олексич.
Отряд, продравшись сквозь сухие камыши, выехал к реке.