Синкуб

Вдали, за сквером, хлопнула дверь подъезда, и из-под козырька вышла женщина в халате с мешком мусора. Она шла медленно, держась прямо, будто и это дело требовало порядка. На секунду она застыла, глядя на Ивана, попыталась всмотреться — и тут же отвела взгляд, с деликатной поспешностью юркнув обратно. Иван уловил оттенок её реакции: не страх перед человеком, а нежелание увидеть ночью то, чего видеть не хочется. Он бы удивился, насколько это похоже на него самого, если бы мог думать привычно, без этого внутреннего смещения.

Теперь ночной город казался ему большим пустым механизмом, где каждый — часть, занятая своим делом. Окна светились разрозненными точками, улицы тянулись, переплетаясь. Иван вдруг представил, что где-то на другом конце Москвы кто-то так же бродит, сбитый с толку, ведомый непонятной силой. Может быть, так и живут такие, как он, — с разрывом между телом и мыслью, среди привычных вещей, которые больше не принимают.

Он вспомнил детство, отрочество, сны о будущем: тогда казалось, что всё будет по правилам, что всегда найдётся тот, кто объяснит, как правильно жить, куда идти и где искать смысл. Всплыли лица родителей, школьный двор, первая ночь на улице после полуночи — тогда мир был огромным и обещал многое. Теперь он шёл по тем же улицам, не испытывая ни страха, ни восторга — только медленно нарастающую отчуждённость.

У входа в продуктовый магазин лежала стая дворняг. Они не лаяли — просто следили за прохожим, который шёл медленно, будто боялся нарушить их покой. Одна приподняла голову и коротко шевельнула ушами, но Ивану хватило взгляда, чтобы понять: она его не боится — и не видит в нём угрозы. Он почувствовал к ним почти зависть. Животным не нужны объяснения жизни и смерти. Им достаточно быть.

В какой-то момент Иван заметил, что маршрут стал однообразным: он ходил кругами и снова возвращался к одному и тому же перекрёстку, к одному и тому же фонарю. Это напоминало заезженную пластинку: игла снова и снова попадала в одну дорожку, и музыка начинала раздражать.

С каждым кругом внутри созревало что-то — не страх и не тоска, а потребность, которой он не умел дать имя. Он хотел бы назвать её голодом или жаждой, но оба ощущения исчезли: всё, что раньше связывало его с обычной человеческой жизнью, теперь выглядело ненадёжным. Оставалась пустота, которую не заполняли ни память, ни чувства, ни даже боль. Он ловил себя на том, что ищет хотя бы намёк: что ему делать дальше.

Шагая по улице, Иван увидел, как в одном из окон загорелся свет. На миг захотелось подняться туда и просто поговорить с кем-то — сказать, что с ним произошло, услышать в ответ, что он не сходит с ума. В следующую секунду он тихо рассмеялся: вряд ли кто-то поверит человеку, который явится ночью с окровавленной рубашкой и шрамом на груди и начнёт рассказывать про морг и возвращение. От этой мысли стало легче: абсурд был настолько явным, что почти смешил.

Он продолжил идти, стараясь не думать ни о прошлом, ни о собственной нелепости. Внимание привлекла вывеска круглосуточного кафе. За стеклянной дверью виднелись двое: бариста и девушка в красной куртке — по виду студентка, уткнувшаяся в ноутбук. Пахло кофе и тёплым хлебом. Иван подошёл ближе, задержался у двери, но так и не решился войти. Что он там будет делать? Есть он не хотел, говорить — тоже. Любые слова показались бы лишними.

Он стоял и смотрел, как девушка сосредоточенно стучит по клавиатуре, а бариста привычным движением вытирает стакан. Как долго они просидят? Что с ними будет утром, когда ночь закончится? И вдруг Ивану стало ясно: между ним и этими людьми выросла невидимая преграда, и назад он уже не вернётся. В этом было что-то тяжёлое и одновременно освобождающее. Ему больше не нужно было притворяться: ночной город не требовал объяснений.

Иван двинулся дальше. В походке появилась неосознанная целеустремлённость — будто тело знало, куда идти, тогда как разум оставался в тумане. Он шёл, не чувствуя усталости, не ощущая ни голода, ни жажды. Сохранялось лишь странное чувство пустоты — словно что-то важное отняли и не вернули.

Мысли об Але возвращались снова и снова. Её голос звучал в голове, перекрывая шум города, — низкий, глубокий, с тем тембром, от которого всегда пробирало. Иван вспомнил, как стоял в зале и смотрел на неё, как каждая нота доходила до тела, давая редкое чувство наполненности, которого ему не хватало в обычной жизни.

Затем всплыло другое — ощущение чужого присутствия. Дыхание с запахом мяты и дорогого коньяка. Холодные пальцы на шее, там, где бился пульс. Иван лежал с закрытыми глазами, не в силах поднять веки, но почему-то знал: над ним склонился человек в дорогой ткани с запахом кедра. Он не сказал ни слова — только выдохнул, будто с разочарованием. Это присутствие казалось знакомым, хотя Иван был уверен, что никогда его не встречал. Или встречал — но память не складывалась в целое.

Город менялся вокруг. Узкие улицы сменялись проспектами, старые дома — современными зданиями. Район стал незнакомым, но Иван продолжал идти, ведомый внутренним ощущением направления. Ноги вывели его на Садовое кольцо, и он остановился на пустом перекрёстке. В этот поздний час даже Москва замедлялась, будто делала паузу перед следующим днём.

Иван закрыл глаза. В темноте под веками возник образ Али — не сценический, в свете прожекторов, а другой: близкий, почти не требующий слов. Он видел её в полумраке комнаты, с распущенными волосами, с взглядом, в котором было что-то древнее и чуждое.

Яркий свет заставил его открыть глаза. Два луча приближались со стороны бокового проезда, быстро увеличиваясь. Иван стоял, не в силах сдвинуться, глядя прямо в свет. В уши врезался визг тормозов — резкий, неприятный.

Он не попытался уйти с траектории машины. Не поднял рук. Просто смотрел, как чёрный автомобиль — большой, дорогой, с тонированными стёклами — несётся прямо на него, оставляя на мокром асфальте следы шин.

Удар отбросил его назад. Тело перелетело через капот и упало на дорогу. Боль накрыла волной — тупой, разливающейся. Иван лежал на спине и смотрел в тёмное небо, затянутое тучами. Страха не было — только недоумение и отстранённый интерес: умрёт ли он снова и что будет потом.

Хлопнула дверца. Торопливые шаги прозвучали рядом, и над телом склонилось знакомое лицо — человек в дорогом пальто, с холодным, оценивающим взглядом. Это был Ордынцев.

Он опустился на колени и провёл пальцами по шее Ивана. Пульса не было. На мгновение в лице мелькнуло сомнение, затем взгляд стал сосредоточенным.