Синкуб

Венеция XVI века — карнавал, маски, интриги, и он, скрытый под личиной венецианского дожа, дёргающий за ниточки судеб…

Петербург начала XX века — роскошные салоны, тайные общества, он шепчет на ухо великому князю, и политика империи меняется по его воле…

Москва девяностых — хаос, передел власти…

И всегда — тайная власть, вечная молодость, бесконечное могущество. А теперь — камера СИЗО, холодный бетон, гудящие от боли колени и сердце, которое может остановиться в любой момент.

— И всё это отняла девчонка, — прошипел Ордынцев, поднимаясь одним судорожным рывком. — Провинциальная дрянь, не осознающая своей силы.

Новая волна ярости придала ему энергии. Он начал мерить шагами камеру — быстро, нервно, словно зверь в клетке. Шаг, поворот, шаг, поворот.

— Дельма, — выплюнул он имя. — Предательница. Знала же, что происходит. Могла предупредить.

Остановился, словно его осенила новая мысль, и горько рассмеялся:

— Или она сама не знала? Старая дура, вечно копающаяся в древних свитках и не видящая того, что перед носом. Теперь она снова при силе, восстановлена в правах, а я…

Ордынцев не закончил. Он опустился на койку, обхватив голову руками. Мысли путались — непривычное состояние для существа, привыкшего к кристальной ясности и абсолютному контролю над сознанием.

— Человек, — прошептал он, и в этом слове было столько отвращения, словно он говорил о чём-то непередаваемо мерзком. — Я стал человеком. Слабым. Смертным. Зависимым от этого жалкого тела.

Пальцы вцепились в волосы, резкая боль от выдернутых седых прядей прояснила сознание. Он поднял взгляд, и в глазах промелькнуло что-то похожее на решимость.

— Нет, — произнёс он твёрдо. — Я не буду жить так. Не буду доживать жалкие остатки человеческого века, беспомощно наблюдая за своим угасанием. Не позволю судить меня по их ничтожным законам.

Ордынцев встал и подошёл к койке. Движения стали чёткими, целенаправленными. Он сдёрнул тонкое казённое одеяло, за ним — простыню. Пальцы методично, с почти механической точностью начали скручивать ткань в жгут.

Его взгляд скользнул по камере, оценивая. Окно — высоко, под самым потолком, за мутным стеклом — «реснички», наклонные пластины, не пропускающие света. Решётка утоплена в стену, не подобраться. Но вдоль стены тянулась труба отопления — старая, чугунная, с облупившейся краской. Здание было ещё сталинской постройки, и трубы здесь крепились по-старому, на массивных кронштейнах.

Металлический скрип форточки застал его в момент, когда он проверял прочность петли. Ордынцев не обернулся.

— Эй, что ты там делаешь? — голос охранника прозвучал встревоженно.

Ордынцев медленно повернулся. На лице появилась улыбка — холодная, высокомерная.

— Завершаю дела, — ответил он спокойно.

— Эй! — крикнул охранник. — Отойди от койки! Немедленно!

Звук ключа в замке, торопливо отодвигаемые засовы. Но Ордынцев уже действовал — быстро, расчётливо. Петля захлестнула трубу, другой конец простыни обвил шею.

— Скажи Корнееву, — произнёс он, глядя в испуганные глаза охранника через форточку, — что Георгий Савельевич Ордынцев ушёл на своих условиях.

Последний шаг, рывок тела, треск шейных позвонков. Дверь распахнулась в тот момент, когда последний выдох вырвался из горла бывшего владыки клана инкубов.

Крик охранника разнёсся по коридорам СИЗО, эхом отражаясь от стен.

Вечер в квартире Корнеева и Дельмы был наполнен уютным спокойствием. За окнами давно стемнело, ночная Москва мерцала далёкими огнями сквозь полупрозрачные шторы. В камине потрескивали поленья, отбрасывая тёплые отсветы на лица сидящих за столом.

Корнеев с чашкой кофе просматривал документы на планшете. Лицо то освещалось голубоватым светом экрана, то погружалось в полумрак. Он сидел в простой белой рубашке с расстёгнутым воротом, расслабленный, но не теряющий той подтянутости, которая въедается в плоть за десятилетия службы.

Дельма расположилась напротив, перебирая древние свитки. Тёмные волосы были собраны в свободный узел, открывая изящную шею. После восстановления силы её красота приобрела ту почти неземную притягательность, которая отличает сверхъестественных существ от обычных людей. Но сейчас, в домашней обстановке, в простом тёмно-синем платье, она выглядела почти обычно — если не считать внутреннего свечения, заметного лишь внимательному взгляду.

Их молчание не было тягостным — скорее, это была комфортная тишина людей, которым не нужны слова для понимания друг друга.

— Интересно, — пробормотала Дельма, поднимая свиток ближе к свету. — Здесь упоминается нечто похожее на то, что произошло с Ольгой. «Когда две противоположности сливаются в одном сосуде, рождается сила, способная изменить ход реки времени».

Корнеев оторвался от планшета:

— Ты думаешь, это пророчество о синкубе?

— Не пророчество, — покачала головой Дельма. — Скорее наблюдение. Этому тексту больше пяти тысяч лет. Возможно, тогда такое тоже уже случалось.

Корнеев задумчиво кивнул. В этот момент его телефон ожил — экран засветился, устройство завибрировало. Он бросил взгляд на дисплей.

— Слушаю, — ответил он, поднося телефон к уху.

Дельма наблюдала за ним, продолжая рассеянно поглаживать пергамент. По мере того, как Корнеев слушал, выражение его лица почти не менялось — лишь едва заметно сжались уголки губ да между бровями залегла тонкая складка.

— Понял. Спасибо за информацию. Продолжайте по протоколу.

Он отложил телефон и посмотрел на жену.

— Ордынцев мёртв. Повесился в камере час назад.

Дельма медленно подняла глаза от свитков. Её взгляд на мгновение стал отстранённым, словно она смотрела сквозь стены, сквозь пространство и время. Затем губы тронула лёгкая улыбка:

— Надеюсь, он ушёл навсегда к своим праотцам.

В словах не было злорадства — только констатация факта. Дельма вернулась к свиткам, но пальцы на мгновение замерли над древними символами.

— Думаешь, это конец истории? — спросил Корнеев негромко.

Она подняла глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на нежность.

— Одной истории, — ответила она. — Но начало многих других.

Корнеев кивнул. Он вновь взялся за планшет, но на мгновение его рука накрыла руку Дельмы — простой жест близости, который значил больше любых слов.

В камине трещали поленья, вдалеке за окнами мерцала ночная Москва.