Страница 14 из 24
Он внезапно протянул руку и с силой схватил её за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. В этот момент Мария впервые за сеанс вскрикнула — не от боли, а от неожиданности и отвращения к физическому контакту. Борис почувствовал, как его возбуждение вспыхнуло с новой силой. Это было не то животное желание, что с Валькой-дождик, а извращенный интеллектуальный голод. Он хотел, чтобы она начала умолять его прекратить, но при этом продолжала ненавидеть себя за эти мольбы.
Он приказал ей раздеться, но сделал это не ради наготы. Он заставил её делать это максимально медленно, комментируя каждый её жест, каждую складку ткани, превращая процесс обнажения в акт публичного позора. Когда она осталась без одежды, дрожа от холода и унижения, Борис не прикоснулся к ней. Он заставил её стоять в центре комнаты, под беспощадным светом лампы, и описывать вслух всё то, что она считает «греховным» в этом месте.
Мария говорила медленно, её голос дрожал, но она всё ещё пыталась сохранить интонации проповедницы. Она перечисляла пороки клуба,сьеживая зубы, и в каждом её слове сквозила попытка возвыситься над ситуацией. Борис слушал её с нарочитым вниманием, изредка перебивая едкими замечаниями, которые били в самые уязвимые места её убеждений. Он видел, как её кожа покрывается мелкими мурашками, как она пытается сжаться, стать меньше, исчезнуть из этого пространства, оставаясь при этом в центре его внимания.
— Ваша праведность так забавно контрастирует с тем, как вы дрожите, Мария, — прошептал он, подходя вплотную. — Вы всё ещё верите, что есть какая-то черта, за которой начинается падение? Так вот, эта черта давно стерта. Вы уже здесь.
Он внезапно перестал играть в психологию и перешел к действиям. Борис грубо толкнул её на стол, который стоял в центре комнаты. Металлическая поверхность была ледяной, и Мария вскрикнула, когда её обнаженная спина коснулась стали. Борис навалился на неё всем телом, придавливая её к столу с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Его движения были лишены всякой нежности; он врывался в неё резко, почти агрессивно, словно пытаясь выбить из неё остатки этого фанатичного спокойствия.
Секс был яростным и механическим. Борис не искал удовольствия от самого процесса, он искал признаки капитуляции. Он вбивался в неё, игнорируя её сдавленные всхлипы, и требовал, чтобы она смотрела ему в глаза. Он хотел видеть, как в этих глазах праведный гнев сменяется животным страхом и беспомощностью. Мария пыталась отвернуться, но он жестко перехватил её лицо, заставляя её фиксировать каждое мгновение своего падения. В какой-то момент она закричала — не от боли, а от невыносимого осознания того, что её тело, вопреки её воле, начинает реагировать на эту грубость.
Эта физиологическая предательская реакция стала для Марии окончательным крахом. Когда она почувствовала, как внизу живота разливается непроизвольное тепло, её сознание на мгновение ослепла. Она, считавшая себя незыблемым бастионом чистоты, внезапно осознала, что её плоть — этот «сосуд духа» — подчиняется примитивным законам биологии, которые Борис Аркадьевич использовал как инструмент пытки. Она зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти образ чего-то святого, но перед глазами стояло только его торжествующее, холодное лицо.
Борис почувствовал этот надлом. Он ощутил, как её сопротивление сменилось какой-то лихорадочной, надрывной покорностью. Это была не та инертность, что у Тамары, и не та усталость, что у Елены. Это была агония самости. Он продолжал двигаться в ней, всё более грубо и ритмично, превращая акт в финальный аккорд её унижения. В какой-то момент он прикусил её плечо, оставляя глубокий, кровоточащий след, и Мария вместо того, чтобы оттолкнуть его, неожиданно всхлипнула и прижала его к себе, словно в попытке найти в этом насилии хоть какую-то точку опоры.
Когда оргазм накрыл их обоих, он был лишен всякого тепла. Борис отстранился мгновенно, с выражением глубокого отвращения на лице. Для него этот момент слияния был всего лишь подтверждением его власти. Он встал, небрежно застегивая ширинку, и посмотрел на Марию, которая осталась лежать на ледяном металле стола, свернувшись калачиком. Она не плакала; она просто смотрела в потолок остекленевшим взглядом, и в этом взгляде больше не было ни гнева, ни праведности. Осталась только пустота.
— Вы победили, — прошептала она, и её голос был настолько безжизненным, что даже Борису на секунду стало скучно. — Вы всё стерли.
Борис Аркадьевич вышел из комнаты, не оглядываясь. Он чувствовал привычную, тягучую пустоту, которая возвращалась к нему сразу после того, как очередной объект был окончательно испорчен. Ему не приносило радости само обладание женщиной; его возбуждал лишь процесс демонтажа человеческой личности. Теперь, когда Мария превратилась в пустую оболочку, она перестала быть для него интересной. Она стала такой же предсказуемой, как и все остальные, кто когда-либо проходил через его руки в этом стерильном аду.
В коридоре его ждал Иван Иванович, чье лицо выражало смесь подобострастия и делового расчета. Менеджер внимательно следил за выражением лица клиента, пытаясь угадать, будет ли он доволен или потребует компенсации за «некачественный» материал.
— Как ощущения, Борис Аркадьевич? — вкрадчиво спросил Иван Иванович. — Надеюсь, духовный стержень Марии оказался достаточно прочным, чтобы процесс его разрушения принес вам истинное удовлетворение?
Борис остановился и брезгливо вытер руки влажной салфеткой, которую ему тут же подставил подошедший дядя Петя. Петя выглядел всё так же неопрятно: глаза затуманены алкогольным маревом, а от одежды пахло старым перегаром и дешевым табаком. Он смотрел на Бориса с каким-то животным любопытством, словно пытался понять, зачем вообще нужно всё это усложнение с «душевными надломами», когда можно просто выпить и забыться.
— Слишком быстро, — холодно ответил Борис, даже не взглянув на менеджера. — Слишком предсказуемо. Она сломалась почти мгновенно, как только плоть предала её дух. Это было... банально.
Иван Иванович заметно напрягся. Для него «банально» означало потерю прибыли или, что еще хуже, потерю интереса самого главного клиента. Он засуетился, стараясь вернуть расположение Бориса, и в его голосе зазвучала почти паническая готовность на всё.