Страница 13 из 24
Елена осталась лежать в кресле. Она не пыталась прикрыться или поправить одежду. Её тело казалось ей теперь чем-то посторонним, грязным предметом, который Борис Аркадьевич использовал и оставил в беспорядке. Внутри неё что-то окончательно надломилось: та самая «внутренняя сцена», где она представляла себя великой музыкантшей, окончательно рухнула, заваленная обломками этого сеанса. Она больше не слышала музыки — только тяжёлый, ровный гул в ушах.
Борис Аркадьевич вышел из комнаты, даже не взглянув на Елену в последний раз. Его походка снова стала уверенной и размеренной, словно этот акт насилия был лишь короткой передышкой между двумя важными деловыми встречами. В коридоре его ждал Иван Иванович. Менеджер внимательно изучал лицо клиента, пытаясь по микровыражениям понять, удалось ли в этот раз удовлетворить его специфический голод.
— Как вам новый «инструмент», Борис Аркадьевич? — вкрадчиво спросил Иван, сопровождая его к выходу. — Елена соответствовала вашим ожиданиям в плане... сопротивления материала?
Борис остановился, на мгновение задумавшись. Он почувствовал, как в его душе снова зашевелилась та самая серая, вязкая скука. Елена была качественной, она была эстетичной, но она оказалась слишком «человеческой» в своем надломе. Его разочарование было почти физическим, оно ощущалось как привкус дешевого металла во рту.
— Она слишком предсказуема, Иван Иванович, — сухо ответил Борис. — В ней была искра, да, но она погасла слишком быстро. Как только я почувствовал, что она прогнулась, интерес пропал. Мне не нужен кто-то, кто просто подчиняется. Мне нужен кто-то, кто будет бороться до последнего вздоха, но при этом будет абсолютно осознавать свою беспомощность.
Иван Иванович замер, переваривая запрос. Теперь он понимал, что Бориса Аркадьевича больше не привлекает ни статичная пустота, ни простая податливость. Клиент жаждал динамического процесса разрушения — он хотел видеть, как воля человека сражается с неизбежностью, как она бьется в конвульсиях, прежде чем окончательно капитулировать. Это был запрос на создание живого театра трагедии, где сценарием выступал сам Борис, а роль жертвы должна была быть исполнена с максимальной искренностью.
— Я вас услышал, Борис Аркадьевич, — мягко ответил менеджер, приоткрывая перед ним тяжелую дверь клуба. — Нам потребуется время, чтобы подобрать соответствующий «материал». Кто-то с очень сильным внутренним стержнем, но при этом в ситуации абсолютной безысходности. Я найду для вас кого-то, чья гордость станет для вас настоящим деликатесом.
Борис Аркадьевич кивнул, не выразив ни тени благодарности. Он сел в свой автомобиль, и, глядя в окно на серый московский пейзаж, почувствовал, как внутри него снова разрастается холодная, голодная пустота. Ему было всё равно, кто станет следующим объектом его экспериментов; его интересовала лишь механика слома. Он уже представлял, как будет методично стирать личность новой жертвы, слой за слоем, пока от человека не останется одна лишь дрожащая оболочка.
В это время в глубине клуба, в одной из технических комнат, дядя Петя допивал бутылку дешевого коньяка. Он сидел на перевернутом ведре, разглядывая свои грязные ногти. Для него все эти изысканные муки Елены или безликость Тамары были лишь странными капризами богатых людей. Его мир был проще: работа, выпивка и редкие моменты забвения. Он вспомнил ту самую козу в Сибири и вдруг коротко, хрипло рассмеялся, представив, как эта нелепая случайность привела его в этот храм порока.
6
Иван Иванович не стал полагаться на случай или агентства. Он понимал, что Борису Аркадьевичу теперь нужен не просто «материал», а полноценный конфликт. Менеджер решил сменить стратегию: вместо того чтобы искать сломленную женщину, он решил найти ту, кто искренне презирает всё, что олицетворяет «Клуб охотников за наслаждением». Ему нужен был кто-то с моральным компасом, который всё ещё функционировал, чтобы Борис мог с наслаждением наблюдать, как эта стрелка начинает вращаться в разные стороны от ужаса и безысходности.
Поиски привели его к Марии. Она была молодой женщиной с фанатичным блеском в глазах, идейной сторонницей строгого консерватизма, которая оказалась втянута в долговую кабалу из-за неудачного социального проекта. Мария попала в клуб не по своей воле, а в результате сложной юридической ловушки, расставленной одним из кредиторов, который «подарил» её долг Ивану Ивановичу в обмен на иную услугу. Она была убеждена, что это временное недоразумение, и в первые дни своего пребывания в клубе она разговаривала с персоналом так, словно находилась в застенках враждебного государства, сохраняя ледяную дистанцию и подчеркнутое достоинство.
Когда Иван Иванович представил Марию Борису Аркадьевичу, тот был заинтригован. Она не пыталась понравиться, не пыталась даже скрыть своего брезгливого отношения к нему. Она стояла прямо, её взгляд был полон праведного гнева и глубочайшего отвращения. Для Бориса это было сродни глотку свежего воздуха после пресного вкуса Елены. Он увидел в её глазах не просто гордость, а полноценную идеологическую стену, которую он намеревался снести по кирпичику.
Сеанс начался в обстановке, напоминающей строгое допросное помещение: один стол, два стула и яркий, режущий глаза свет лампы. Борис не стал переходить к физическому контакту немедленно. Он хотел сначала измотать её ментально. Он заставлял её слушать записи её собственных молитв, которые кто-то из персонала тайно записал в душе, и смеялся над тем, насколько жалкими они кажутся в контексте этого места. Мария молчала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, но её лицо оставалось маской непроницаемого презрения.
Борис медленно обходил стул, по которому Мария была привязана за запястья — не туго, чтобы она могла двигаться, но достаточно, чтобы чувствовала границы своего пространства. Он наслаждался тем, как она вздрагивала от каждого шороха его дорогого костюма. Для него это была игра в шахматы, где единственным возможным исходом был мат. Он заметил, что она не просто презирает его, она пытается создать внутри себя ментальный кокон, в котором она всё ещё остается «чистой», а всё происходящее вокруг — лишь дурным сном.
— Вы думаете, что ваша вера — это крепость, Мария? — тихо произнес он, остановившись прямо перед её лицом. — Но крепости существуют для того, чтобы их осаждать. Самое интересное начинается тогда, когда стены дают трещину, и в эту трещину начинает затекать грязь.