Страница 13 из 31
Мы пошли по дороге к дворцу, и я чувствовала, как с каждым шагом уходит тяжесть, которую я носила три месяца, — она спадала с плеч медленно, но верно, словно кто-то снимал с меня невидимые гири, одну за другой. Дорога была утоптана, но по краям уже пробивалась молодая трава — зеленая, с серебристым отливом на кончиках, и я ступала по ней с осторожностью, будто боялась, что земля может исчезнуть под ногами, как это уже случалось. Ветер гладил лицо — тёплый, чуть солоноватый, смешанный с запахами цветущего шиповника и мёда, — и я прикрывала глаза, позволяя ему касаться век, губ, шеи, словно он здоровался со мной после долгой разлуки. Где-то в кронах деревьев заливались птицы — я не знала их названий, но голоса были знакомыми, с теми особенными переливами, от которых хотелось улыбаться и танцевать, даже если ты просто идёшь по пыльной дороге. Всё вокруг казалось знакомым и родным: и изогнутые ветви сосен, которые росли вдоль обочины, и камни, покрытые мхом, и далёкий шум водопада, который я слышала ещё в первый день своего пребывания в Дартисе.
Барсик шёл впереди, задрав хвост трубой, виляя им с таким видом, будто он лично проложил эту дорогу и теперь демонстрирует свои владения. Его рыжая шерсть переливалась в розовом свете заката, и я заметила, что он намеренно обходит все лужи и кочки, чтобы не испачкать лапы — аристократическая привычка, которая, судя по всему, никуда не делась. Периодически он оборачивался, чтобы проверить, иду ли я за ним, и в его жёлтых глазах читалось выражение: «Ну, чего ты плетёшься? Я тут стараюсь, показываю тебе дорогу, а ты даже шаг не ускоряешь». Фенька семенила рядом, на её коротких ножках это выглядело как почти бег, и она то и дело взмахивала своей ложкой, рискуя задеть меня по коленке, но я ловко уворачивалась — мы ведь уже натренировались за прошлый раз.
— Дворец почти не изменился, — тараторила она, задыхаясь от восторга и быстрого темпа. — Только стены подкрасили — новый оттенок, знаешь, такой, с золотистым отливом. Ричард, говорят, лично выбирал краску. Представляешь? Принц, а сам в строительные дела влез. Августа сказала, что это потому, что ему больше нечем себя занять — он всё искал тебя через магов, через старых друзей, даже через каких-то странных торговцев артефактами. Те торговцы потом жаловались, что он слишком дотошный, мол, «мы продаём безделушки, а не порталы в другие миры».
Фенька перевела дыхание, но буквально через секунду продолжила, размахивая ложкой, словно дирижёрской палочкой:
— Он всё ещё тот же, только грустнее стал. И бороду, представляешь, отрастил! Не то чтобы она ему не шла, но на совете магов он выглядел как отшельник, который случайно забрёл в зал заседаний. Я ему об этом сказала, между прочим, он только усмехнулся и сказал, что это «декоративный элемент скорби». Ага, декоративный. Сейчас тебя увидит, и эта декоративная скорбь мигом свалится вместе с бородой, я тебе говорю! И Августа с Жераром поженились! Ну, почти. Свадьба через неделю. Ты успела. Августа носила мне платье показывать — оно такое, такое… — Фенька закатила глаза и приложила ложку к груди, изображая восторг, — всё в кружевах и с драконьими рунами по подолу. Говорят, сама вышивала. Глаза, наверное, сломала, но красиво — ничего не скажешь. Жерар, кстати, всё время ходит с таким выражением лица, будто проглотил что-то несварение, но Августа говорит, что это у него от счастья. Проверим на свадьбе.
— А Адилия? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно — любопытство смешивалось с осторожностью, и я не была уверена, что хочу слышать ответ, но Фенька, как всегда, уже летела впереди.
— Адилия? — Фенька взмахнула ложкой так энергично, что чуть не задела Барсика, и он обиженно дёрнул ухом. — Адилия уехала! Уехала к своему возлюбленному в соседнюю империю, представляешь? Говорят, они обвенчались втайне от отца. Такая драма, такие страсти! И отец, говорят, рвал и метал, когда узнал, но потом махнул рукой и сказал: «Пусть идёт, если это её счастье». И она ушла. Сейчас там, в облаках, наверное, живёт, в каком-то замке на горе. Мы с Барсиком, может быть, навестим её как-нибудь — для культурного обмена.
Я слушала и улыбалась. Всё шло своим чередом, мир Дартиса жил без меня — существа, жившие здесь, влюблялись, женились, ссорились и мирились, и в этой обыденности было столько утешения, что я чувствовала, как тают последние льдинки внутри. Я возвращалась в этот мир, как возвращаются домой после долгой командировки, когда даже запах знакомого хлеба кажется родным, а скрип половиц — музыкой. Мама шла рядом, молчала, но я видела, как она крутит головой во все стороны — она разглядывала каждую травинку, каждую птицу, каждое облако, и на её лице застыло выражение того детского восторга, который я редко видела в ней на Земле.
Когда мы подошли к воротам, я остановилась. Ворота были высокими, коваными, с узорами из виноградных лоз и драконьих крыльев, и они блестели в лучах заходящего солнца так, будто их только что начистили. Я смотрела на них и чувствовала, как в груди разрастается что-то тёплое, почти болезненное — нежность, страх, радость, смешанные в один коктейль. Мама взяла меня за руку — её ладонь была сухой и тёплой, и я сжала её, находя опору в этом жесте.
— Я поживу здесь какое-то время, если ты не против, — сказала она, и голос её звучал спокойно, но я слышала в нём ту лёгкую дрожь, которая появлялась, когда она волновалась по-настоящему. — Хочу посмотреть на всё это. И на твоего дракона тоже. Если он, конечно, не слишком занят «декоративной скорбью» и приёмами послов, как рассказывает Фенька.
Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько материнской иронии, что я не удержалась и фыркнула. Барсик, который уже успел дойти до ворот и сесть там с царственным видом, повернул голову и уставился на нас с таким выражением, будто говорил: «Ну и долго вы собираетесь стоять? Я тут, между прочим, охраняю проход, а не для декоративных целей приставлен».
Я кивнула, сжала мамину ладонь и чувствовала, как по лицу расплывается улыбка, которую я даже не пыталась сдерживать.
— Я рада, что ты здесь, — сказала я, и в голосе моём звучала та самая искренность, которую я прятала за тремя месяцами серых дней и бессонных ночей. — Пойдём. Познакомлю тебя с моим миром. Только предупреждаю: там есть котик, который считает себя главнее всех, и домовушка с ложкой, которая готова накормить до обморока.
Мама рассмеялась — лёгким, удивлённым смехом, — и мы шагнули вперёд. Ворота распахнулись перед нами, словно чувствуя, что сегодня особенный день.