Страница 12 из 31
Через мгновение — или через вечность, я не могла сказать точно, потому что время внутри воронки текло иначе, — я почувствовала под ногами твёрдую землю. Она была упругой, чуть влажной, и пахла перегноем и хвоей. Я открыла глаза, и мир вокруг меня замер, чтобы я могла рассмотреть его вновь, как старого друга, которого не видела годами. Мы стояли на опушке леса, неподалёку от знакомой дороги, ведущей к императорскому дворцу — той самой, по которой я шла когда-то, полная страха и любопытства, и не знала, что этот мир станет моим домом. Розовое небо Дартиса простиралось над нами, мягкое, бархатное, подсвеченное изнутри тёплым золотым светом заходящего солнца, которое пряталось за верхушками деревьев. Облака плыли низко, окрашенные в нежные тона персика и лаванды, и где-то между ними уже проглядывали первые звёзды — серебряные и чуть более крупные, чем на Земле. Воздух пах сосной, мёдом и той особенной свежестью, которая бывает только перед закатом, когда влажность поднимается от земли и смешивается с ароматами цветущих трав. Где-то вдалеке слышался лёгкий звон — то ли колокольчики, то ли смех, то ли просто ветер играл с подвесками на чьём-то крыльце, и этот звук был таким знакомым, таким родным, что у меня перехватило дыхание.
— Мы здесь, — выдохнула я, и голос мой прозвучал как вздох облегчения, как стон, который я сдерживала три месяца. Я чувствовала, как сердце колотится от радости — гулко, сильно, готовое вырваться из груди и полететь в небо, к тем розовым облакам.
Мама стояла рядом, оглядываясь по сторонам с жадным любопытством — она поворачивала голову, рассматривала деревья, принюхивалась, как лесной зверёк, и я видела, как в её глазах зажглось удивление, смешанное с детским восторгом. Она провела рукой по стволу ближайшей сосны, потрогала кору, на которой блестели капли смолы, и я заметила, как её пальцы дрожат не от страха, а от восхищения.
— Красиво, — сказала она, и голос её был тихим, почти благоговейным. Она повернулась ко мне, и я увидела, как на её лице расплывается та самая улыбка, которую я помнила с детства — искренняя, тёплая, беззащитная. — Я понимаю, почему ты хотела вернуться. Здесь даже воздух другой — он звенит. Как колокольчик.
И в этот момент я услышала знакомый голос — визгливый, немного нахальный, но такой родной, что у меня всё внутри перевернулось:
— Васька! Ты вернулась!
Из кустов, шелестя листвой и чертыхаясь на ветки, которые цеплялись за её передник, вылетела Фенька. Она была точь-в-точь такой же, как я запомнила — лохматая, чуть растрёпанная, с вечно взлохмаченными волосами, из которых торчали сухие травинки, и с огромной деревянной ложкой в правой руке, которую она, видимо, держала для защиты — или чтобы колотить Барсика, если тот слишком наглел. Передник был надет набекрень, завязан криво, и на нём красовались пятна от чего-то бордового — то ли вишнёвого варенья, то ли крови местного комара, которого она прихлопнула с особым энтузиазмом. Она бросилась ко мне, налетела, как ураган, и обняла так крепко, что я чуть не упала, чувствуя, как её тёплое, сухое тело прижимается к моему, как пахнет от неё пирогами, дымом и ещё чем-то кисловатым, похожим на квашеную капусту. Она принялась ощупывать меня со всех сторон — плечи, руки, щёки, — проверяя, на месте ли всё, не похудела ли я слишком сильно, не потеряла ли что-то важное в дороге.
— Живая! Целая! — тараторила она, и её голос звенел от радости. — А мы тут уже думали, что тебя больше не увидят! Ричард места себе не находил! Барсик места себе не находил! Вернее, он просто жрал больше обычного, но он тоже волновался! Я три дня подряд ловила его на кухне, он воровал колбасу, и когда я его ругала, он делал вид, что просто проверяет запасы на случай твоего возвращения. Хитрый котяра!
Из кустов, с достоинством, которое могло бы принадлежать королю, но никак не обычному рыжему коту, следом за Фенькой выкатился Барсик собственной персоной. Он немного растолстел за три месяца — это было заметно по тому, как его бока округлились и как он слегка пыхтел, выходя из зарослей, будто ему пришлось преодолеть марафон, а не десять шагов по мягкой траве. Его рыжая шерсть, обычно лоснящаяся и ухоженная, сейчас торчала в разные стороны, словно он спал в стоге сена, а на одном ухе висела сухая травинка, которую он, судя по всему, даже не заметил. Он остановился в трёх шагах от меня, окинул меня взглядом с ног до головы — медленно, критически, с тем особым выражением, которое бывает у котов, когда они оценивают, достоин ли ты их внимания. Его жёлтые глаза сузились, и он издал короткое, выразительное «м-р-р», в котором я услышала смесь упрёка, облегчения и плохо скрываемой нежности.
— Ну наконец-то, — сказал он, и голос его прозвучал с той ленивой, нагловатой интонацией, которую я так любила. — А я уже думал, что придётся самому за тобой идти. Пришлось бы открывать портал, а я, знаешь ли, котик, а не портальщик. У меня лапки, между прочим, для других дел — для охоты на мышей, для дневного сна, для созерцания. Я не обучен перетаскивать людей между мирами, это не входит в мои кошачьи обязанности.
Я рассмеялась — громко, искренне, впервые за долгие месяцы, так, что даже мама удивлённо посмотрела на меня. Этот смех вырвался из самой глубины моего существа, где до этого сидели только тоска и серая тишина, и он был таким лёгким, таким настоящим, что я чувствовала, как каждый его звук разгоняет тучи внутри меня. Я присела на корточки, не обращая внимания на влажную траву, которая тут же начала пропитывать джинсы, и Барсик, качнув хвостом, подошёл ко мне. Он потёрся о мои ноги — сначала щекой, потом боком, оставляя на ткани рыжие волоски, — и я услышала, как он урчит, сначала тихо, потом всё громче, вибрируя всем телом, как маленький моторчик.
— Я скучала, — сказала я, гладя его по голове, проводя пальцами по его тёплой, мягкой шерсти, чувствуя, как он прогибается под рукой, подставляя уши и шею.
— Я тоже скучал, — буркнул он, но в этом «буркнул» слышалось такое умиротворённое мурлыканье, что я поняла: он говорил правду. — Но я это не признаю официально. Не вноси в протокол. Если кто-то спросит — я просто вышел проветриться и случайно наткнулся на тебя. А если кто-то скажет, что я ждал тебя у этого куста каждый вечер, — это ложь и клевета.
Он поднял на меня глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, которые расширились, когда я коснулась его подбородка, — и я увидела в них что-то такое, от чего у меня защипало в носу. Нежность. И большое, пушистое облегчение.