Страница 10 из 16
Я давлю сильнее на газ, насколько позволяет дорога. Снег летит в лобовое, трасса блестит ледяными разводами. Поворот. Второй. Пытаюсь понять, сколько еще нужно времени, чтобы добраться до дома.
Телефон вновь вибрирует.
— Да.
— Забрал пацана, — голос у Кузьмина всё ещё напряжённый, но уже без истерических нот. — Она всё-таки открыла. Извини за все… — ворчит он неловко. — И спасибо. В общем… С наступающим, Горин.
Я промаргиваюсь.
— Ага. И вас… С наступающим.
Проезжаю через шлагбаум, даже не замечая, кто там в будке, — автоматикой поднимает. Паркуюсь у самого крыльца, колёса зарываются в снег. Вылетаю из машины, одним движением захлопываю дверь.
Ключ.
Поворот замка.
Дверь распахивается. Не раздеваясь, захожу в дом. И в гостиной застываю.
Мой дом.
Мой спокойный чистый дом сейчас вызывает желание перекреститься.
Гостиная выглядит так, будто здесь прошёл похабный корпоративчик. Конфетти на ковре. Хлопушки валяются под столом. На журнальном столике пустые стаканы. Какие-то блёстки на диване. Спасибо, елка стоит прямо. И в центре этого безумия она. Моя «няня».
Девушка сидит в кресле, закинув ногу на ногу, платье искрится, волосы растрёпаны, а на коленях гора шкурок от мандаринов.
Она поднимает фужер, между прочим, из моего набора и, заметив меня, лучезарно улыбается.
— О! — вскидывает руку, делая это так, будто мы давние друзья. — С Новым годом, Пупсик!
Я замираю. Не образно — буквально. Слово бьет по нервам. Пупсик.
Щёлк.
Где-то внутри отзывается неприятной тянущей болью. Так меня называла мать Сони, когда я был тяжелее на двадцать килограммов, зажирал стресс всем, что к полу не прибито, и делал вид, что мне плевать. Когда это слово было якобы «ласковым», а на самом деле снисходительным и унижающим.
Сейчас я хожу в зал, слежу за питанием и не позволяю себе слабостей. И уж точно не позволяю посторонним людям называть меня так.
Я делаю шаг в гостиную, снимаю куртку, бросаю, не глядя, куда-то в угол.
— Не называй меня так, — говорю спокойно.
Девушка моргает, в её глазах мелькает удивление. Потом усмехается и делает маленький глоток из фужера.
— Хорошо, — тянет она. — Соня сказала, что в семье вас так называют.
— Мы с вами не семья, — отрезаю я. — И даже не знакомые, — окидываю взглядом гостиную. — И что, чёрт возьми, здесь произошло?
Она оглядывается вокруг, театрально осматривает последствия собственных действий.
— Новый год, — пожимает плечами. — Вы разве не видите? Конфетти, хлопушки…
— В моём доме, — подчёркиваю я.
— В доме, где меня оставили одну с ребёнком, — мгновенно парирует она и ставит фужер на подлокотник. — Незнакомого человека.
Я сжимаю кулаки.
Знаю.
Понимаю.
И всё равно бесит.
— Вас никто не заставлял тут устраивать… — я обвожу рукой пространство, подбирая слово. — Вечеринку.
Она поднимается с кресла, ссыпая мандариновые шкурки на сиденье. Без туфель на каблуке совсем кроха, но норова блондинке не занимать. Подходит ближе, упирает руки в бёдра.
— А меня никто не спрашивал, готова ли я стать экстренной няней в новогоднюю ночь, — голос у неё уже не игривый. — Я, между прочим, ехала на праздник. К друзьям. А не вытирать младенческие жопки и отгонять сомнительных типов от дверей.
— Тип не сомнительный, — резко отвечаю я. — Егор — отец ребёнка.
Блондинка явно под градусом, но мозг у нее работает четко.
— Прекрасно, — фыркает она. — Где он был, когда этого ребёнка оставляли на меня? И что у вас тут вообще происходит? Знаете, я бы посоветовала вам с Егором быть более разборчивыми в женщинах, — точно бьет по болевой точке.
— Мои женщины не ваше дело. Где Соня? — спрашиваю я, не находя дочери в гостиной.
Она кивает в сторону коридора.
— Спит. Я уложила. Сказала, что папа вот-вот придёт. Не благодарите.
Я молчу секунду. Потом всё-таки говорю:
— Спасибо.
Она удивлённо приподнимает брови.
— Надо же. Вы умеете благодарить.
— Иногда, — сухо.
Мы смотрим друг на друга.
— Идемте, — он хватает меня за локоть и тащит к лестнице. — Вы проверите, что ваша дочь в постели, я ничего не украла, и я наконец смогу уйти. Только, — она отпускает мой локоть, неуверенно идет к стене, присаживается: — Наконец зарядился. Вот, — она дергает шнур из розетки, — я брала у вас зарядку. Когда мы сейчас все осмотрим, вы скажете в камеру, — аккуратным ноготком она показывает на телефон, — что претензий ко мне не имеете.
— Имею, — взрываюсь я и ладонью указываю на гостиную. — Это вообще как понимать? Вас родители не учили не приглашать гостей в чужой дом? Только не говорите, что устроили погром одна.
— И не скажу, — блондинка меня уже снимает. — А вас не учили не оставлять дочь с незнакомыми людьми?
— Убери камеру, — перехожу на “ты”.
— Не уберу, — ерепенится она и возвращается к лестнице, поднимается на второй этаж, повиливая бедрами: — Я хочу задокументировать, что, когда ушла от вас, все было в полном порядке. А то мало ли.
Блондинка по-хозяйски ведет меня по моему собственному дому, приоткрывает дверь в детскую и шипит:
— Во-о-от, малышка спит. И вообще, — она поворачивает телефон на меня, — вы, надеюсь, не забыли купить ребенку подарки? Класть под елку самое время.
— Не забыл, — рычу я, вытягивая девушку из Сониной спальни и закрывая дверь. — Разбудите ребенка.
— Ой, не пытайтесь изображать из себя хорошего отца, — фыркает она и направляется к моей спальне. — Вот, — тычет пальцем в раскрытую дверь, — смотрите, что ничего не пропало, и я пойду. Семь минут до Нового года. Хотя тут и пропадать нечему. Трусы я ваши не крала.
— Надеюсь, — зачем-то отвечаю на глупое высказывание.
— Не льстите себе, — отмахивается она и кривит личико, осматривая меня с головы до ног. — Ну так что, претензий не имеете, Олег? М?
— Не имею, — цежу сквозь зубы.
— Вот и отлично, — она отключает камеру, шустро спускается по лестнице, хватает сумочку, прыгает на одной ноге, стараясь надеть туфли. — Блин, ноги отекли, — жалуется. — Где моя шубка? А, на кухне, — звонко стучит каблуками по полу.
На мой крик, когда я в гостиной наступаю на что-то продолговатое, упругое и ярко-розовое: “Это вообще что такое?!” — блондинка резко оборачивается, вспыхивает от смущения, летит на меня, бьет по бедру, чтобы я сошел с фаллоимитатора.