Равнины гнева

Не обращая на него внимания, Чародей продолжил, теперь его тон стал тверже, словно он готовился к худшей части рассказа. — Ты была не первым ребенком, зачатым между божеством и смертной, Дуна. Но ты была одной из последних. И вот, когда Леонора сказала мне, что носит тебя, я немедленно отвез ее на Остров, где уже жили другие люди и их дети. Но, как и в случае со всеми ними, от нее тоже потребовали принести клятву верности Нкоси. Для нее это был единственный способ остаться в Уре. После того, как ты родилась и достигла зрелости, я начал искать способ продлить жизнь твоей матери. Я не мог представить, что ее не будет рядом со мной, с

тобой

. И, может быть, это было эгоистично, может быть, я разгневал Судьбу, когда вмешался в жизнь Леоноры. Однажды, когда ты была с армией в далеком Королевстве Сота, я дал твоей матери впервые попробовать Эликсир Жизни. Она должна была пить его каждый день, и, видя, что я не смогу быть рядом с ней все время, чтобы приготовить его для нее, мне пришлось научить ее и целителей правильно заваривать цветы самостоятельно.

— Я помню, — сказала Дуна, ее мысли наполнились давно забытыми воспоминаниями о чужих землях с волшебными существами и некоем серебряном звере, которому она помогла. — Хотя мне всегда было интересно, где

ты

пропадал все эти месяцы вдали от нас?

— Я был в Аароне или на службе где-то в других мирах. Рядом с этим миром существует множество миров, моя голубка. Многие виды, с которыми вы, вероятно, даже не помните, как вступали в контакт, но с которыми вы встречались хотя бы раз в жизни. У меня тоже есть обязательства по отношению к ним. И еще… — Он напрягся, выпрямив спину. — Я хотел держать Нкоси как можно дальше от тебя. Я не хотел, чтобы он обращал на тебя внимание. Поэтому я держался подальше.

— Леонора уже была такой слабой, такой хрупкой, когда ты стала командующей армией Нкоси. Ее тело не было создано для жизни в течение столетий, которые искусственно даровал ей эликсир. Когда ты отправилась на Войну Четырех королевств, твоя мать отказалась продолжать пить зелье. Даже после того, как я безжалостно умолял ее, она этого не сделала. Сказала, что сначала дождется твоего благополучного возвращения, что она скорее умрет рядом со своей дочерью, чем продолжит жить в мире, где тебя больше не существует.

По лицу Дуны текли слезы, она совершенно не осознавала, что плачет. — Но я так и не вернулась…

И это убило ее.

У импозантного мужчины вырвался сдавленный вздох, словно он был на грани распада. — В том-то и дело… Ты

все-таки

вернулась. Но я спрятал тебя от нее, и она умерла, веря, что присоединится к тебе.

Застыв на месте, Дуна могла только смотреть на своего отца.

Но на самом деле она не видела его, а скорее смотрела сквозь него. Как будто вся ее система полностью отключилась и перестала работать. Как будто ее мозг не воспринимал образы, звуки. Прикосновения. Но все еще, каким-то образом, остро ощущала твердые руки на себе, встряхивающие ее.

Почему кто-то тряс ее?

С ней говорил знакомый голос, она была уверена в этом.

Но что он говорил?

Ее мысли путались, словно она находилась в каком-то параллельном измерении или в густом тумане.

Мрачно.

Непонятно.

Только одна единственная истина наполняла их.

Она умерла, ожидая меня.

Она умерла, думая, что я тоже умерла.

Она мертва… из-за меня.

— Нет, — Дуна отчаянно замотала головой, вскакивая на ноги. — Нет, нет.

НЕТ!

Это… это неправда. Она… она обещала мне. — Их последнее совместное воспоминание промелькнуло в ее голове, когда она схватилась за голову, впиваясь ногтями в череп. — Она обещала мне! Она обещала мне!!!

— Пообещай мне, что продолжишь принимать тоник. Что будешь ждать моего возвращения.

— Дуна…

— Поклянись в этом! — крикнула она, внезапно охваченная паникой.

По щекам пожилой женщины потекла влага, увлажняя ее лицо, когда она кивнула. — Клянусь, я буду ждать тебя.

— ОНА ОБЕЩАЛА МНЕ!!!!!

Она солгала.

Мучительный крик вырвался у Дуны, ее рот был открыт, она рыдала без остановки. Когда весь мир наполнился ее криками скорби. Когда она рухнула на землю, ползя из последних сил, словно пытаясь убежать от реальности, от правды, от которой никуда не деться. Пока в ней не осталось больше сил, и она не рухнула, свернувшись калачиком, как увядший цветок, повторяя одни и те же слова.

Снова и снова, и снова.

— Она обещала мне. Она обещала мне. Она обещала мне.

Ее дорогая мать…

Умерла…

Из-за нее.

Сколько раз может разбиться сердце, прежде чем оно станет непоправимым? До того, как его разлетевшиеся осколки станут такими бесконечно маленькими и зазубренными, что их уже никогда нельзя будет собрать воедино?

Сколько ударов по душе может вынести человек, прежде чем он замкнется в себе и найдет утешение в бесконечных безднах отчаяния?

Сколько боли может вынести разум, прежде чем он перестанет функционировать? Прежде чем его носитель превратится в пустую оболочку из ничего, физически присутствующую, но в остальном полностью отсутствующую и лишенную всякой жизни?

Может ли человек когда-нибудь оправиться от повторного жестокого обращения?

От постоянных нападок на их бытие?

Или он просто…прекращает сражаться?

И свободно падает в самые черные глубины своей души.