Страница 99 из 129
— Я хочу поговорить с вами, прежде чем вы уйдете. — Ее отец похлопал по сиденью рядом с собой, и Дуна подошла к нему, усаживаясь на нетронутую прямоугольную подушку цвета слоновой кости, украшавшую деревянный стул перед окном с видом на Бескрайнее море. На краткий миг подумав, что он может пойти против приказа Катала и рассказать ей о пророчестве.
Прошло мгновение, когда ни один из них не произнес ни единого слова, бог уперся локтями в колени и уставился в землю.
— Я должен тебе объяснить, — наконец сказал он. — Я обещал рассказать тебе о причинах, по которым я стер твои воспоминания. Я собирался сделать это раньше, в Красном Дворце, но из-за всего, что произошло с тех пор, подходящий момент так и не представился. — Он вздохнул. Сделал долгий, медленный вдох. Выпустил его. — Пришло время мне, наконец, рассказать тебе, моя голубка.
— Я знаю, — ответила она после короткой паузы, вспоминая утренние события предыдущего дня. — Катал рассказал мне, что ты сказал ему в Скифии. — И весь ее мир снова рухнул, подвиг, который она долгое время считала невозможным, учитывая, что многое в нем уже было разрушено безвозвратно. Она провела всю ночь, рыдая в его объятиях, и, как и в любой другой раз, Катал был рядом, чтобы собрать осколки.
— Он рассказал вам о пожаре?
Она кивнула, горе и тоска снова охватили ее. Все всегда возвращалось к Нкоси и его ненависти к брату. Все остальные были просто несчастной причиной или полезной пешкой в его вездесущей потребности наказать Катала.
Затем ее осенила новая мысль. Та, которая заставила ее задуматься, пока она обдумывала ее возможный подтекст.
В чем еще замешан Нкоси?
Она покачала головой. На самом деле это не имело значения. Она ничего не делала для Нкоси. Но для Катала.
Всегда, ради Катала.
— Мне жаль, что я не смог спасти твоего опекуна, — раздался скорбный шепот ее отца. — Я знаю, что она много значила для тебя. Но
ты
был моим приоритетом. Ты всегда будешь моим приоритетом, и я
всегда
буду выбирать тебя, даже вместо себя.
— Теперь я понимаю. — И она поняла. О, очень хорошо. — И я прощаю тебя. За все.
В руке ее отца появилось изящное золотое ожерелье, и он вложил его в ее раскрытую ладонь. — Это принадлежало твоей матери, — сказал он на прерывистом выдохе, когда украшение коснулось ее кожи, как будто он задерживал дыхание всю свою жизнь и только сейчас смог выпустить его. — Я хочу, чтобы оно было у тебя.
Дуна уставилась на простую цепочку. Не в силах вымолвить ни слова. Ее рука дрожала, когда отец продолжил.
— Это единственное, что у меня от нее осталось, но пришло время ей найти нового владельца. Того, кто будет беречь его для меня и лелеять так, как это сделал бы я.
Ощущение, что вот-вот произойдет что-то ужасное, поразило ее, и она замерла, весь ее мир балансировал на узком выступе пропасти бесконечной пустоты. — Почему… почему ты отдаешь это мне?
— Потому что… — прошептал он. — Мое время подошло к концу, моя голубка.
— Что? — Она всмотрелась в его лицо. Его красивые теплые глаза, те самые, которые не хотели встречаться с ее полным паники взглядом. — Что ты хочешь сказать?
— Я пришел попрощаться.
Ее окатило льдом. — Нет. — Ошеломило. — Нет. — Заставило ее похолодеть. — Я… я не понимаю. — Она вскочила на ноги. — Что… что это
значит
? Ты… ты
уходишь
? Нкоси отсылает тебя? Я… я не… я не понимаю. Я не… Знаю. Что. Это. ОЗНАЧАЕТ. Что это ЗНАЧИТ?!
Чародей встал, очень медленно. Сделал шаг к ней. Очень осторожно. Поднял ее руки. Очень нежно. Вдохнул ее аромат. С такой любовью. Заключил ее в объятия и прижал к себе. Очень крепко.
— Я так горжусь тобой, моя голубка. — Ее сердце оборвалось. — Так горжусь тобой. — И слезы залили ее лицо, пропитав его льняную рубашку. — Я не мог бы желать лучшей дочери. Ты и твоя мать — мое самое ценное имущество. Мои самые большие достижения. Мои самые драгоценные подарки, — затем более спокойно: — Мои самые большие сожаления. — Он отпустил ее, погладил по голове, по щеке. — Я сожалею, что не был рядом с тобой. За то, что оставил тебя одну и позволил моему страху управлять нашими жизнями. За то, что был слабым и беспомощным. Я сожалею о потраченных впустую моментах и потерянных временах, которые мы никогда не сможем вернуть. О воспоминаниях, которые я упустил, которые у нас никогда не будет шанса восстановить. О боли, слезах и страдании, которые я причинил тебе. Я сожалею обо всем этом… но больше всего я сожалею о том, что не смог спасти твою мать. За то, что не смог спасти
тебя
. Я сделал все, что мог. Я отдал всего себя, но этого было недостаточно. И я хотел бы… — Его голос дрогнул. — Я хотел бы, чтобы у нас было больше времени, моя голубка. Жаль, что я не могу сохранить тебя такой, какая ты сейчас, и взять с собой.
Она плакала, всхлипывала и дрожала всем телом. — Ты бросаешь меня?
— Я никогда не покину тебя. Мы всегда будет вместе. Но по-другому. И хотя ты, возможно, не сможешь меня видеть, я всегда буду присматривать за тобой. Где бы ты ни был.
Я всегда буду присматривать за тобой, Дуна.
Никогда не сомневайся в этом, дитя мое.
Ее губы дрожали, слезы текли по лицу и шее. Поток печали захлестнул все ее тело, пока не собрался у ее ног, увлекая ее в еще большее море отчаяния.
— Мне страшно.
Он наклонил голову, мягкая улыбка тронула его губы, когда легкий ветерок развеял его длинные каштановые локоны. И вот так ей снова было шесть лет, она прощалась со своим отцом, который оставлял ее на попечение других. Только на этот раз он не вернется. Она чувствовала это нутром.
Она больше никогда его не увидит.
— Я открою тебе секрет, милая девочка. — Он наклонился еще ближе. Точно так же, как делал все эти столетия назад. — Страха не существует. Это эмоция, которую боги вложили в людей, чтобы сделать их послушными. — Он точно так же обхватил ладонями ее лицо. Глаза горели гордостью. Точно так же. Точно так же. Так же. — Нет предела тому, что ты можешь сделать, если только забудешь о страхе, как о дурном сне. — Он поцеловал ее в лоб, его губы задержались на ее коже, и она прильнула к нему изо всех сил. — Это все дурной сон, моя голубка. Ничего, кроме ужасного, ужасного сна. Так что проснись. Будь храброй, дитя мое, и проснись. Тебя ждут великие дела. — Его взгляд пронзил ее насквозь. — Если ты только забудешь о страхе и откроешь глаза.