Милорд. Рабыня Короля фейри

Восьмая интерлюдия

Ллевеллин и Элейн

Я стоял у окна в зале для переговоров. Солнце уже клонилось к закату, и длинные, косые тени ложились на полированный камень пола.

За окном дворцовый сад медленно погружался в сумерки: розовые кусты казались сейчас серыми и чужими. Фонтан молчал, вода в нем застыла темным зеркалом, отражающим первые звезды.

Я не слышал, как открылась дверь. Мысли унесли меня в комнату, где несколько часов назад Ариана, бледная, с опухшими от слез глазами, собирала сумку.

Я сжимал подоконник, ощущая, как камень холодит ладони, но не может заглушить жгучей боли в груди.

— Ты выглядишь так, словно проиграл войну, — раздался знакомый голос.

Я медленно, через силу обернулся.

Элейн стояла на пороге — высокая, гибкая, словно ива. На ней было темно-синее бархатное платье, расшитое серебряными нитями, которое я сам подарил много лет назад.

В ушах мерцали серьги с аметистами — холодный фиолетовый свет играл на шее при каждом движении.

Ее лицо, красивое и острое, с высокими скулами и тонкими губами, хранило привычное выражение легкого интереса. Но в глазах светилась неожиданная тревога.

Элейн беспокоилась за меня?

—Элейн, — я кивнул, — Благодарю, что пришла.

Она сделала несколько шагов вперед, и тяжелые юбки зашелестели по полу. Яркий свет от канделябров упал на лицо.

Она остановилась напротив, скрестив руки на груди.

— Я думала, речь пойдет о чем-то важном. О политике, о границах. О войне. Но, взглянув на тебя…

Она сделала паузу.

— Это из-за смертной, да?

Я отвернулся к окну.

— Она ушла, — произнес я. Голос дрогнул, и я ненавидел себя за это, — Сегодня утром. Точнее, после полудня.

— Ах, — выдохнула Элейн, и в этом коротком звуке смешалось понимание и досада.

Я промолчал. Не хотел жалости. Я скучал по острому сарказму Карадога.

— Садись, — сказал я после паузы и первым опустился в кресло у камина. Огонь в камине давно погас, остались только серые угли, которые изредка вспыхивали багровым.

Элейн грациозно опустилась в кресло напротив и посмотрела на меня в упор. Ее взгляд был словно лезвие ножа, приставленное к горлу.

— Рассказывай.

Я провел рукой по лицу — сверху вниз, словно пытаясь стереть с себя усталость этого бесконечного дня. Пальцы дрожали.

— Что ты хочешь знать? — спросил я. — Я создал иллюзии, которым ты сама меня научила.

Элейн слегка наклонила голову, и серьги качнулись, поймав свет.

— И ты, конечно, не предупредил, что сделаешь с ней? — Элейн поджала губы. — Или предупредил, но холодно и свысока, чтобы она испугалась и отказалась сама?

— Она не отказалась, — пробормотал я, — Когда все кончилось, — я открыл глаза и посмотрел в темноту камина, — она сказала, что любит меня.

В зале повисла тишина. Я слышал, как громко и отчаянно бьется мое сердце .

— А ты? — спросила Элейн наконец. — Ты сказал ей, что любишь ее?

Я молчал. Смотрел на свои сжатые руки. На бледные, почти прозрачные пальцы, которые еще помнили тепло щеки Арианы.

— Она не может любить меня, — выдавил я. — Я сказал, что причиню ей боль. Снова и снова.

Элейн медленно кивнула.

— И... отпустил? — В ее голосе появились ледяные нотки, и я вдруг остро осознал, сколько лет мы знаем друг друга.

— Она сама сказала, что не может остаться.

— Бездна тебя раздери, Ллевеллин! — Элейн подалась вперед. — Ты что, не понимаешь? Она ждала от тебя другого! Не сожаления о твоей порочности, не извинений за то, что ты «такой»! Она ждала, что ты скажешь: «Я тоже тебя люблю. Ты нужна мне».

— Ты не была там, — мой голос сорвался, — Ты не видела ее лица. Она рыдала так, что я думал — ее сердце разорвется. Я убивал ее. С каждым разом я убивал в ней что-то живое.

— И поэтому решил добить благородным отказом? — Элейн резко встала. Она подошла к камину, оперлась рукой о мраморную полку. — Я знаю тебя слишком много лет, Ллевеллин. Между нами было... разное. Но я никогда не говорила тебе, что люблю или ненавижу.

Элейн повернулась ко мне, и свет от последних лучей заката упал на ее профиль.

— Ты понял, что это значит? Она посмотрела в твою боль и не отвернулась. Она прошла через шесть кругов твоего мрака — и сказала «я люблю тебя». И что сделал ты? Ты сказал ей, что она ошибается.

— Тем хуже для нее, — вырвалось у меня.

Элейн резко обернулась. Ее глаза сверкнули, я впервые видел в них столько гнева.

— Ты действительно в это веришь? Или просто боишься?

Я не ответил. Уставился в пол, где тени от канделябров расползались, словно живые твари, и думал: она права, тысячу раз права, но страх сильнее разума.

— Я боюсь, — признался я наконец. Голос дрогнул — слабый, жалкий, недостойный Короля. — Боюсь, что если позволю себе принять ее любовь… если попытаюсь удержать… то разрушу ее окончательно. Ты видела тех, кто уходил после ритуалов. Они становились тенями. Я не хочу сделать Ариану такой.

Элейн подошла ко мне вплотную и положила руку на плечо.

— Она ушла, Ллевеллин, — сказала она, — Сама. Это не тень — это женщина, у которой хватило сил тебя оставить.

Я поднял голову. В глазах защипало — нет, фейри не плачут, это невозможно, но влажность на ресницах была.

— Что мне делать? — спросил я. И сам не узнал свой голос: в нем не было ни капли королевского величия.

Элейн вздохнула. Она отняла руку, вернулась в кресло и села, выпрямив спину. Сложила руки на коленях и долго смотрела на меня, прежде чем заговорить.

— Во-первых, ты идиот, — сказала она беззлобно, — Ты позволил ей уйти, думая, что так будет лучше. Вы, мужчины, вечно уверены, что лучше знаете, как сделать женщину счастливой. Не спрашивая при этом саму женщину.

Я не нашел, что возразить.

— Она любит тебя, — продолжала Элейн, и голос ее стал мягче. — Она не просила у тебя лунного света, а лишь быть рядом.

Я слушал и чувствовал, как что-то сжимается в груди. — Но ритуал… — начал я.

— Ритуал можно изменить, — отрезала Элейн. — Ты же не слабоумный. Может, начать с малого? Или делать это не за один раз, а постепенно? Или — о, ужас! — спросить ее саму, чего она боится меньше?

Как я сам не додумался до этого? Как позволил ритуалу стать догмой, а не инструментом?

— Ты давно меня так не критиковала, — сказал я.

— Ты давно не совершал таких глупостей, — парировала Элейн, ина это раз не скрывая улыбки.

Я подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло. Оно обожгло кожу, и это было приятно — чувствовать хоть что-то, кроме боли внутри.