Страница 4 из 76
Глава 2
В темноте скребущий звук показался особенно громким. Катя вцепилась в меня еще сильнее. Рекс беззвучно зарычал, его тело напряглось.
«Молчать,» — мысленно скомандовал я ему, и сам замер, затаив дыхание.
Сверху раздался грубый гортанный возглас, потом — удар сапогом по люку. Деревянная крышка содрогнулась, посыпалась пыль. Баба Нюра, сидевшая рядом, судорожно перекрестилась в темноте, ее плечо коснулось моего. Я почувствовал, как она дрожит.
Люк снова дернули, но тяжеленная крышка, видимо, встала на место или была заклинена. Раздался еще один удар, более яростный.
— Эрик, чего ты так долго возишься, нам уже пора!
— Этот чертов люк не открывается, придумали же такую конструкцию!
— Это ты криворукий! Нет там никого. Успокойся, пошли уже.
Два голоса еще что-то кричали друг другу с раздражением. Им, похоже, не хотелось возиться с каким-то люком в избе. Шаги над головой отдалились, затихли. Мы сидели, не двигаясь, еще какое-то время.
«Ушли?» — мысленно спросил я Рекса.
Он помедлил, прислушиваясь.
«Шум… там… далеко. Не здесь,» — Пес был напряжен, но не паниковал.
— Ушли, — прошептал я в темноту, и рядом раздался всхлип Кати.
— Слава тебе, Господи! — чуть слышно прошептала баба Нюра. — Чтоб они… — Она не договорила, но по интонации было все ясно.
Мы просидели в погребе, не шелохнувшись, еще пару часов.
Сверху доносились приглушенные звуки: хлопали двери, изредка — голоса, один раз слышалась отдаленная автоматная очередь. Катя наконец уснула, положив голову мне на колени. Ее дыхание было неровным. Рекс устроился у моих ног и водил ушами по сторонам.
Я сидел, прислонившись к земляной стене, и пытался осмыслить происходящее: «Попал я в тело шестнадцатилетнего пацана в августе 1941 года прямиком на оккупированную территорию. Рядом — моя бабушка, которой сейчас всего шесть лет. И мой воскресший пес, с которым я могу разговаривать. Это реальность, в которой предстоит жить».
В голове всплывали обрывки знаний: «Псков уже пал и сейчас фашисты рвутся к Питеру… то есть Ленинграду. Я знаю, что будет дальше, и что ждет людей здесь, в оккупации. Но надо постараться выжить и спасти бабу Нюру и Катю».
— Бабушка, — тихо сказал я, нарушая тишину. — Надо проверить, ушли ли они.
— А коли нет? — ее голос был усталым и обреченным.
— Тогда снова сюда вернусь, но здесь сидеть долго опасно. Если собак притащат, то точно найдут нас.
Она тяжело вздохнула.
— Ладно, Егорка. Ты теперь за старшего. Вижу, тебя Господь вразумил, вот и делай, как знаешь.
Я осторожно поднялся, отодвинув спящую Катю. Ноги затекли за время сидения в неудобной позе. В полной темноте я нащупал ступеньки и медленно, стараясь не скрипнуть, поднялся к люку. Приложил ухо к холодному дереву.
Вроде тихо.
— Рекс, слушай, — скомандовал я.
Пес встал рядом, его нос уткнулся в щель между люком и рамой.
«Никого. Тихо. Пахнет дымом. Чужими. Но далеко».
Этого было достаточно, и я уперся плечом в тяжелую крышку. Медленно, с усилием, приподнял ее на несколько сантиметров. В щель проник тусклый серый свет, я зажмурился, стало сильнее вонять гарью, видать, еще что-то горело в деревне.
Приоткрыв люк еще немного, я осмотрел сени. Пусто. Выбитое окно, разбросанные вещи. Уже начинает темнеть, что нам сейчас на руку.
— Я первый, — сказал я и, отодвинув люк, выбрался наружу.
Тело ныло, но адреналин заставлял его двигаться. Осмотрел избу — немцев было не видать. Рекс выскочил следом, прижав уши и низко опустив голову. Он обошел комнату, обнюхивая пол.
«Никого. Только их запах. Старый».
Я помог выбраться бабе Нюре, а потом вытащил сонную и испуганную Катю. Она молча уцепилась за мою рубаху, прижалась ко мне — такая теплая, такая беззащитная… И я осознал, что все готов сделать, чтобы спасти эту милую маленькую девчушку — мою будущую бабушку.
Мы стояли в разгромленной избе. Стол был перевернут, посуда разбита. Оккупанты явно побывали здесь, но ничего ценного для себя не нашли.
— Ироды, — прошептала баба Нюра, оглядывая свое разоренное хозяйство. — Хлеб забрали, сало… Супостаты!
— Бабушка, — прервал я ее. — Нам нужно уходить прямо сейчас, пока они не вернулись. Могут еще повторно проверить, ну или избу спалить.
— Куда?
— Пойдем в лес, подальше от дорог.
Я выглянул в разбитое окно и увидел пустую деревню. Кое-где поднимались струйки дыма.
— Баб Нюр, посмотри, что с собой можно взять, но перегружаться нельзя.
— Да, да, Егор…
Я принялся собирать то, что могло пригодиться. Нашел в сундуке старый, но крепкий нож в кожаном чехле и пристегнул его к поясу. Баба Нюра, вздыхая, собрала узелок с остатками еды, что-то достала из погреба. Прихватила соль, спички, металлический котелок. Налила в деревянную флягу воду из ведра.
— Возьми, Егорка, — она протянула мне сверток. — Там одежда твоя, да тулупчик моего покойного брата, в лесу-то уже холодно ночами. И вот… — Она сунула мне в руку маленький, туго свернутый сверток. — Это деньги. Мало, но вдруг пригодятся…
Я кивнул, сунул деньги в карман.
«Рекс, осмотрись вокруг,» — мысленно приказал я.
Пес метнулся к двери, исчез в сенях. Через минуту вернулся.
«Тишина. Никого. Можно».
Мы вышли из избы. Я с ножом в руке, а уже за мной, держась за полу рубахи, — Катя. Потом — баба Нюра с узелком. Рекс же бежал впереди нас, то и дело останавливаясь и принюхиваясь, его силуэт было почти не видно в сумерках.
Мы пробирались огородами, пригибаясь за заборами. В воздухе стоял запах гари.
Когда мы достигли последних огородов и до леса осталось совсем немного. Загорье лежало в сумерках, вроде бы все было тихо. Только где-то на окраине горел сарай, отсветы пламени озаряли соседние дома.
Я взял Катю на руки — она оказалась довольно легкой — и шагнул в чащу. Рекс продолжал бежать впереди, прокладывая путь.
Сзади раздался одиночный винтовочный выстрел, потом — короткая очередь из автомата, и снова тишина.
Я шел, напряженно вглядываясь в сумрак, и в голове сами собой всплывали обрывки знаний, когда-то вычитанных в пыльных архивах:
«Псков — это, считай, сейчас опорный пункт всей группы армий „Север“. Отсюда фашисты прут на Ленинград. Кроме немцев также полно и других: эстонские полицаи, латышские добровольцы… да и вообще в Европе сложно найти страну, граждане которой не присоединились к третьему рейху. Лес наводнен этими прихвостнями, готовыми за пайку выслужиться перед новыми хозяевами».