Страница 117 из 226
– Кто? – как можно спокойнее спросил Отрывкин.
– Да невеста твоя, мужик такой жирный! – Лёва уже отчаялся что-либо объяснить недогоняющему Отрывкину.
– А почему моя невеста – мужик? – еще мягче спросил Отрывкин, судорожно придумывая заклинание от теплового удара.
– Да долго рассказывать! Пойдем, а то бед натворить может! – уговаривал Лёва.
– Моя невеста-мужик, конечно, может, – успокаивал Лёву Олег, начиная пощелкивать пальцами.
– Пошли быстро! У меня там дети и жена, а Соловья он проглотит и не заметит! – впал в отчаяние Лёва.
Увидев друга в таком состоянии, Отрывкин решил сначала все-таки проверить, что происходит.
Вышли из кабинета – и нате вам. Навстречу вальяжной походкой, продолжая напевать куплеты Шарикова (не совсем приличные куплеты, надо сказать), к ним приближался полный мужчина низенького роста, лет ему весьма за сорок, в медицинском халате и босиком. На лице его была блаженная улыбка.
Олег опешил. Первое, что пришло в голову: «Что улыбаемся?» – спросить грозным голосом. Тип ему не понравился. Наглый слишком. Потом до него дошло.
– Это, что ль, моя невеста? – спросил он у Лёвы.
Лёва весь трясся как осиновый лист.
– Д-д-да, – протряс он ответ.
– Не пойдет, страшноват и хамоват! – ответил Отрывкин.
– Олег, он же мужик, – просипел Лёва.
– Ну, что выросло, то выросло, – ухмыльнулся Отрывкин.
Лёва начал сползать по стеночке, а преобразованный лягух всё приближался.
– Что, понравилось? – спросил Отрывкин.
– А то, – булькнул лягух.
– А что понравилось-то?
– Знамо дело: настойка! А то всё мухи да мухи. Надоело!
– Мужик, а давай на посошок дернем? – совершенно неожиданно предложил Отрывкин.
– С нашим удовольствием. Раз хороший человек – низ-зя отказываться, – проквакал лягух.
– Ну, за будущее! – произнес Олег и дал лягуху целых полбутылки настойки деда. Лягух не понял, что сказали, но в бутыль вцепился и выглушил ее залпом.
– Ну дае-е-ет, – сказал Отрывкин и начал отсчет: – Десять, девять, восемь, семь…
Лягух стоял как солдат на плацу.
– …шесть, пять, четыре, три… – уже растерянно считал Отрывкин, как вдруг раздался грохот. Лягух рухнул как стоял – плашмя.
– Не подвел дедуля, молодец!
В это время и Лёва в себя пришел. Увидев лежавшего колодой лягуха, он выдохнул и уже спокойно спросил:
– Дальше что?
– Что-о-о?! – вызверился Отрывкин. – Ты откуда это приволок? И зачем? Экспериментатор хренов! Посоветоваться не мог?
Тут Лёва и выложил ему свои мысли: и о невесте-красавице, и о неудачном опыте.
Отрывкин ржал в голос. Когда успокоился, сказал:
– Придется это телепортировать в дальнее болото. Иначе повадится ходить за дедовой настойкой.
Лёва, конечно, согласился. Олег щелкнул пальцами – и на полу спала обычная лягушка, каких везде полно. Потом дунул – лягушка растворилась в воздухе, и в ответ откуда-то брызнуло болотной водой.
– Всё, на месте, – удовлетворенно сказал Олег. – А теперь, любезнейший, у меня к тебе вопрос.
– Да, конечно, – покорно сказал Лёва.
– То есть тебе жена – красавица писаная, да еще породистая. А мне и простая лягушка из пруда сойдет, да? – грозно, но улыбаясь про себя, спросил Отрывкин.
– Ну, не рассчитал, хотел как лучше. Прости меня, а? – искренне огорчился Лёва.
Тут Отрывкин не выдержал – и как заржет в голос! Лёва ему вторил. Прибежали домочадцы.
– Эх, братцы, а меня ведь только что чуть на лягухе не женили, – сказал Отрывкин и закатился снова.
Все посмотрели, послушали, и такой на всех ржач напал, что только магией потом остановили.
А вечером, как всегда, был рассказ от Ворона. Пятно (другое измерение) было уже на своем месте и нетерпеливо посверкивало.
Ворон начал…
Байки старого Ворона: Гении
Четверо злейших друзей жили на одной площадке городского жилого дома.
Двое из них были, что называется, не разлей вода. Всегда вместе, всегда спорят – у соседей складывалось впечатление, что спор не затихал даже ночью, через стенку.
Иван Алексеевич Трудин имел прозвище Труд и был откровенным занудой. Любимой присказкой было «поживи с мое».
А чего там «с мое» было-то – так, воробушек капнул. Да и житейская мудрость еще не стучалась в его дверь. Сорока не было, но характер трудный, что и говорить. Работал бухгалтером, хобби не имел.
Друг его был полной противоположностью: веселый, легкий в общении, всегда окружен друзьями и просто поклонниками. Инженер, но больше изобретатель. Мало что получалось, но радость доставляло.
Его звали Геннадий Силуанович Другин по прозвищу Друг.
И вот эти двое сошлись с детства так крепко, что многие считали их близнецами. Разнояйцевыми: непохожи больно, но как одно целое.
Они всегда любопытствующим говорили: не братья.
Третьим соседом был интересный человек, замкнутый, но всё время весело насвистывавший «Тореадор, смелее в бой». Что уж он хотел этим сказать, никто не знал. Но дом хорошо к нему относился. Звали его Василий Михалыч Головнов. «Немец, что ли?» – неизвестно почему шушукались подъездные бабки, но вслух спросить опасались. Чем он занимался? В основном сидел на своей кафедре прикладных искусств, а хобби его никто не знал.
И четвертый сосед – тихий, спокойный, уравновешенный. Всегда мог помочь, не отказывал. Полагался только на себя, поэтому в себе был уверен и умел заразить этой уверенностью других. Работал в авиаконструкторском бюро и очень был увлечен полетами человека. Впрочем, машины свои обожал.
Звали его Данила Самойлович Завсех.
И вот жили эти четверо и периодически прелюбопытнейшие споры затевали. Споры, конечно, могли бы закончиться по-всякому, если бы не Завсех.
Он один умел вставить нужное словечко – и разговор продолжался как ни в чем не бывало.
Собирались на квартире у Головнова.
И однажды небратья ввалились к Головнову и заявили:
– Либо мы все вместе и прямо сейчас делаем эликсир, продлевающий жизнь, либо мы больше не друзья, а вовсе даже враги!
Головнов, просвистев своего «Тореадора…», три раза стукнул в стенку Завсех: приходи, мол.
Завсех примчался. Понял, что что-то намечается.
– Эликсир жизни хотят, – без лишних слов сказал Головнов (его, кстати, называли Головой, потому что мог).
– Так делайте, – спокойно сказал Завсех по прозвищу Мудрый.
– Как? – хором простонали небратья.