Тигровый, черный, золотой

— Мой жизненный принцип – не множить зла! – объявила Клюшникова. – Никогда, ни в чем. Не отвечать злом на зло, уходить от него, как от проклятия, ибо совершенное нами зло и есть проклятие. Суть библейского принципа «подставь вторую щеку» именно в этом. Позволь злу закончиться на тебе. Дай цепочке прерваться. И тем самым облегчи ношу мира и человеческую. Вот какую философию я исповедую всю сознательную жизнь.

— Быть может, вы выбрали эту спасительную философию, поскольку не в состоянии отомстить Бурмистрову? – спросил Макар.

Фаина не обиделась, только усмехнулась.

— Это не так сложно, как вам кажется, молодой человек. У каждого есть уязвимое место. Достаточно угадать его – и в твоих руках игла, которой можно ткнуть врага. Но это, повторяюсь, дурно. Я учу детей никогда так не поступать. Грош цена мне как педагогу, если я сама не следую тем заветам, что им внушаю..

— Я думал, вы учите их рисовать.

— Любой хороший педагог шире своей специализации.

— И в чем же слабое место Бурмистрова? – спросил Сергей.

Клюшникова помолчала, наклонив голову, будто прислушивалась.

— Вера только в себя, – сказала она наконец и обернулась к Бабкину. – Этот несчастный человек убежден, что его способ жить, любить, чувствовать и есть единственно возможная норма. А все прочие, отличающиеся от него, либо глупы, либо нездоровы. Его эмоциональный спектр очень узок. Обратите внимание, до чего бедна, скудна его палитра! Бурмистров совсем не чувствует цвета, потому что цвет – он не здесь.. – Клюшникова постучала пальцем по виску. – Он – здесь. – Она положила руку на сердце.

— Кто желал зла Бурмистрову? – помолчав, спросил Макар.

Фаина снова двинулась по аллее.

— Откуда же мне знать, – сказала она. – Я не имею дела ни с кем, кроме Паши и Андрея Колесникова, а они люди совсем другого склада. Я не множу зло, как я вам сказала. У меня самая безобидная работа в мире: учить детей! Я обучаю их понимать красоту и выражать себя. Есть совсем немного достойных профессий.. Выращивать растения. Излечивать больных. И еще дрессировка собак, но ни в коем случае не на принуждении, нет, нет и нет! Принуждение – это болезнь! А если заинтересовать собаку, увлечь ее.. Да, такая дрессура заслуживает уважения. Вот и все дела на свете, которыми стоит заниматься. Других не существует, – категорично закончила она.

— А художники? – спросил Макар.

— Это не работа, а тяжкий крест. И только для единиц. А у подавляющей массы – кипучая пачкотня.

— Например, у вашего друга Ломовцева?

Фаина задумалась.

— Тимофей идет не в ту сторону. Он очень одарен! Но должен бы заниматься совсем другим.

— Дрессировать собак? – серьезно спросил Макар.

— Он природный лекарь! Но замысел Создателя был искажен, и Тима вырос талантливым человеком, но преданным чужому делу, не своему.

Меньше всего Сергей мог представить косоглазого дылду лекарем.

— Фаина Серафимовна, кто, по-вашему, забрал картины? – спросил Макар, как будто не было предыдущего разговора.

Старуха удивленно воззрилась на него:

— О, я вовсе об этом не думаю! И вам не советую! Ни в коем случае. Вы должны заполнять свою голову ответственно, сосредоточенно, как будто это единственный ящик, выделенный заключенному. Если бы это было так, вы не стали сваливать туда разнообразную ерунду, верно? Бурмистров с его картинами – сущая чепуха! Не стоит и минуты нашего времени! Иное дело – выдающиеся стихи! Прекрасная музыка! Мысли, в конце концов – ваши собственные мысли, – вот что должно быть в ящике, то есть в вашей голове. Простите, мне больше нечего сказать.

Она церемонно наклонила голову и ушла.

Илюшин с Сергеем провожали ее взглядами, пока она не свернула за дом.

— Не каждая кукуха долетит до середины весны, – сказал Бабкин. Старуха с ее концепцией работы, нужной миру, ему не понравилась.

— Ты выяснил, кто еще навещает ее? – спросил Макар.

— Чтобы это выяснить, мне нужно четыре дня неустанной пахоты, – огрызнулся Сергей. – Опрос соседей, проверка телефонных звонков и так далее. В первом приближении – нет, никто из союза у нее не бывает, кроме Ульяшина. А, еще муж пионщицы забегает дважды в год.

— А сама пионщица?

— Нет данных.

— Нет данных, нет данных, – задумчиво повторил Илюшин. – Вакулин не найден, рамы нельзя продать на черном рынке, картины не имеют ценности – и больше никаких зацепок.

— За Бурмистровым кто-то следил, – напомнил Сергей.

Еще одна загадка. Он поговорил с поселковой охраной, но толку не было: чужих они не заметили, а записи с камер хранились только сутки. Вот еще что загадочно: сам Бурмистров утверждал, что слежку он ощущал на протяжении нескольких дней. «Я поставил задачу перед своими безопасниками, – размеренно говорил Игорь Матвеевич. – Они отчитались, что никого не обнаружено. Я и сам чувствую: никого больше нет рядом. А у меня чутье, как у зверя. Всю жизнь выручало».

Бабкин сделал вывод: значит, доказательств слежки – никаких. Но если все-таки верить Бурмистрову, за ним наблюдали вблизи несколько дней подряд, затем притихли.

А потом исчезли картины.

Придется возвращаться к Вакулину. Это долгие поиски, непредсказуемо длительные, но его план изначально был верен, Макар зря сунулся в это гнездо творческих людей и погрузился в их дрязги..

Илюшин открыл планшет и что-то искал.

— Что ты делаешь?

— Одну секунду.. А, вот они.

Макар вывел на экран рисунки Фаины Клюшниковой.

Открылись иллюстрации к сборнику фантастических рассказов. Космические корабли летели среди звезд. По гигантскому дереву карабкались пушистые существа с фасеточными глазами. Поле одуванчиков поднималось вверх, отрываясь от земли. Наконец Илюшин ткнул в последний лист.

Оба замолчали, рассматривая страницу.

— «Были они смуглые и золотоглазые», – сказал наконец Макар.

Бабкин что-то смутно помнил, но без подробностей.

С рисунка на него смотрело лицо – не человеческое и не инопланетное. Андрогинное. Неуловимо опасное. Неуловимо притягательное. Совсем просто нарисовано, без цвета – одна только карандашная линия или тушь, он в этом не разбирался.

Илюшин открыл новую вкладку. Акварель: акации, мимозы, снова одуванчики, летящие над городом и плывущие по воде. Невесомо, прелестно и мило! Трудно поверить, что художница – старая карга в бандане.

Бабкина это раздражало. Результат творчества должен соответствовать творцу! Косоглазый проходимец не может писать залитых солнцем пейзажей. А чокнутая старушенция пусть выражает себя в..