Тигровый, черный, золотой

Касатый резко сдернул очки и сделал такой жест, будто хотел отшвырнуть их в угол, но в последний момент передумал. Макар внимательно наблюдал за ним. «Нервозен не в меру. Возмущение первых минут – чистый театр; он пытался скрыть за напускной злостью свое беспокойство. Мы его нервируем».

— Не понимаю, чего вы от меня хотите! – резко сказал Борис. – Вбить клин между мною и Бурмистровым? Я вовсе не считаю его бездарностью!

— Ясное дело, вам же с ним еще работать, – невозмутимо заметил Макар.

— А вы, любезный, сразу перешли к оскорблениям? – прищурился Борис.

— Ни в коем случае. Я просто понимаю всю сложность вашего положения. Если вы займете место помощника Ульяшина, вам неизбежно предстоит погрузиться в административную деятельность, и от вас будет зависеть состав Имперского союза. Избавиться от Бурмистрова означает потерять мецената. Так кто мог желать ему зла?

Касатый задумался – или сделал вид.

— Юханцева, – сказал он наконец. – Больше никого не назову. Бурмистров не так часто снисходил до общения с членами союза, чтобы завести много врагов.

— Уже и этого достаточно, – заметил Макар. – А как же Ломовцев?

— Ломовцев? – своим высоким голосом растерянно переспросил Борис. – А что Ломовцев? Тимофей – безобидный шутник, только и всего.

— О его шутках рассказывают разное.. – неопределенно сказал Макар.

Бабкин, достоверно знавший, что никто ни о каких шутках Ломовцева не упоминал, восхитился небрежной уверенностью его интонации.

— Нет, ну я не знаю, что вы имеете в виду! – вспыхнул Касатый. – Если о той истории с Шуляевым, то никто не пострадал!

— А что за история с Шуляевым?

Касатый вздохнул:

— Ну, Шуляев повсюду твердил, что собирается эмигрировать в Израиль.. А Тимофей как-то подшутил над ним: сказал, что, по последним данным науки, у всех представителей еврейского народа мочки ушей не такие, как у русских, а приросшие. Даже нарисовал ему, как они выглядят. Навыдумывал, что теперь в консульстве Израиля всех желающих репатриироваться не только проверяют по документам, но и требуют предъявления расово правильных ушей. Шуляев страшно возбудился, бегал, всем предъявлял свои мочки, кричал, что у него бабушка – еврейка.. А художники – народ жестокий. Шуточку подхватили, стали отмахиваться от него, говорили, будто по ушам сразу видно, что он русский, мол, мочка отстоящая.. – Касатый неожиданно хихикнул. – Было очень весело, – виновато закончил он.

— А что Шуляев? Эмигрировал в итоге? – не удержался Бабкин.

— Сидит, – скупо ответил Касатый.

— За что?

— Один из наших художников предложил ему выкопать бабушку, чтобы убедиться по ней, так сказать, воочию, что.. Ну, что ее документы не поддельные.

— И что – выкопал?!

— Вы с ума сошли?! – страдальчески вскричал Касатый. – Что вы несете?! Как он мог ее выкопать, он же не клинический идиот!

— А сходство прослеживается, – кротко заметил Илюшин.

— Да! Да! Он глуповат, несдержан и чувствителен! Но это не повод, чтобы.. – Касатый внезапно успокоился и закончил: – Шуляев понял, что над ним смеются, и подрался с этим художником. Тяжкие телесные. А поскольку раньше он уже привлекался.. Полтора года. Выйдет через три месяца.

— А заварил всю эту кашу Ломовцев, – не удержался Сергей.

Касатый выразительно пожал плечами.