Страница 34 из 111
Она производила впечатление очень здоровой женщины: пухла, румяна, с прекрасным цветом лица и без единой морщины.
— Чего? Кто вино покупал? Боря! Касатый, касатик наш! А я-то что? Я ничего, я с Куприяновой сидела в уголке, в окошечко смотрела. Или уж вина нельзя выпить молодой женщине?
Она подмигивала, кокетничала, предлагала выпить за их здоровье, заигрывала с Макаром, называя его «мальчишечкой», но при всей этой мелкой глупой суетливости взгляд ее оставался цепким – взгляд круглых голубых глазок под выщипанными бровками, похожими на контуры двух стогов.
— Что происходило у Ломовцева? Да ничего такого! А вы, поди, думаете, что оргия? Хи-хи-хи, вам лишь бы оргию!.. Но я – ни-ни, я женщина строгих правил! Борю все жалели, обсуждали, как ему помочь. А он, бедный, влюбился в Сардину.. Ну Изольду, знаете? Она, конечно, шалава, но мужики, знаете, на это не очень-то смотрят! Ну, вы не такие, я вижу! Вы мужчины порядочные! После?.. Я первая уехала, а кто после меня – не знаю.. А мы не все время болтали, мы и поспать у него успели.. У Тимофея все так удобно устроено, и кресла есть, и диванчик.. А вот к другим заедешь – у них и присесть-то некуда! Вроде руки женские, а сухие, черствые, нет в них любви.. Ну купи ты стульчик в любом хозяйственном!
И понесла ахинею насчет стульев и табуреток. Сергей заметил, что Илюшин едва заметно ухмыляется, слушая это неожиданное отступление, и только по ухмылке догадался наконец, в чей огород пухлая ручка Голубцовой нацелила этот камень.
— Я приехала домой и сразу легла спать. А с Бурмистровым вы зря связались, это я вам по-доброму говорю, как друг. Его начальство везде пихает, выделяет ему лучшие места! А у нас одна смелая женщина, борец за справедливость – Ренаточка Юханцева. Она возмутилась этим беспределом. И правильно! Разве можно так, чтобы постоянно одних и тех же вешали в первом зале? Что? Я все три дня провела на выставке. Разве это много?.. Ну, вам много, а мне в самый раз! Я вообще люблю находиться среди искусства. Бывает, погуляешь, поглядишь на картины – и на душе светлее! Как будто в церковь зашел! Не зря ведь говорят, что музей – это храм!.. Чего?.. Да, с открытия до закрытия, там банкеточка есть, можно посидеть, дух перевести, а если хочется покушать, так столовая напротив. Ясинский говорит, я его талисман! – Хихиканье, жеманный взмах рукой. – Приношу удачу и привлекаю потребителей! И картины при мне лучше продаются! ..Нет, к бурмистровским работам никто не подходил. Ну, поглазеть-то многие горазды, а чтобы покупать – так нет. Только я вам вот что скажу: не там вы ищете, молодцы-холодцы! Картины свои сам Бурмистров и украл. От него всякого можно ожидать!
— Зачем Бурмистрову красть свои картины? – удивился Макар.
— А чего бы нет? Каждый хочет привлечь к себе внимание!
— И вы тоже хотите?
Макар слегка улыбнулся, показывая, что говорит не всерьез. Бабкин отдал должное его терпению. Его эта женщина душила, словно толстый шарф, затянутый на шее. Бабкин привык к самым разным свидетелям, но в ней было то сочетание напористой глупости и агрессивности, которое он выносил с трудом.
Однако Голубцова шутку не приняла. Она наставила на Илюшина толстый палец и покачала им влево-вправо:
— Вы лучше меня не злите, молодой человек, иначе пожалеете! Разъяренная женщина очень опасна! Вы плохо знаете людей, иначе не выводили бы меня из себя!
— Боже упаси!
— Я всегда говорю то, что есть на самом деле! Бурмистров хочет опорочить нас всех, подорвать наш коллективный дух! Не выйдет у него этого! У нас люди порядочные, я их много лет знаю! Никто из них не вор! А поклеп возводить мы не позволим! Один честнее другого, хоть каждого вешай на доску почета!
— А как же драка? – коварно осведомился Илюшин.
— Так это все Изольда, сволота, – задушевно сказала Голубцова. – Касатого она просто околдовала, это все у нас знают, душу продала, а сама подсыпала ему порошок в еду..
— Какой порошок? – Илюшин не успевал следить за изгибами голубцовских сюжетов.
— Приворотный! Он ее полюбил и теперь мается.
— А Алистратову? Тоже порошок?
Голубцова зацокала языком.
— Геростратов – ну такая дрянь, а притворяется благородным, только в нем того благородства не больше, чем в свином хлеву. То с одной шуры-муры, то с другой.. Я иной раз смотрю на него и думаю: чтоб у тебя все сгорело и сам ты сгорел! Чтобы раз – и нету Геростратова! Рак-то ведь, знаете, никого не щадит..
— Алистратов болеет? – нарушил молчание Сергей.
— Сейчас, может, и не болеет, но если я захочу – заболеет! – Сделав это неожиданное признание, Голубцова изобразила перед собой руками что-то, смахивающее на элемент индийского танца. – У таких, как я, есть особая власть над силами жизни! Мы ею не пользуемся, но если надо будет..
Из соседней комнаты раздался негромкий звук, похожий на сиплое мяуканье. Неприятное выражение, появившееся на лице Натальи при упоминании Алистратова, сменилось глубокой сосредоточенностью.
— Я сейчас..
Она исчезла за дверью и вскоре вернулась, неся на руках маленькую белую кошку. Пройдя мимо сыщиков (Бабкина почему-то особенно удивило, что звук, похожий на мяуканье, оказался именно мяуканьем), посадила кошку на подоконник, в старую облезлую меховую шапку.
— А вот, моя хорошая.. Вот так.. Отсюда теперь будешь смотреть. Безногая она, – объяснила Голубцова, вернувшись к сыщикам. – Лапки больные. А головушка-то умная! Она меня зовет, а я ее таскаю туда-сюда, чтобы ей не скучно было. В одно окошко надоест таращиться, она на другое просится. А между прочим, Бурмистров однажды на музейщиков наорал. – Она напустила на себя таинственный вид. – Вам об этом больше никто не расскажет! В музее копать надо, точно говорю.
Илюшин попытался вызнать подробности, но Голубцова твердила одно: наорал, но никто не знает, а она знает. В конце концов Макар сдался и отступил.
— Отпечатки пальцев у них не забудьте снять, – удовлетворенно сказала Наталья.
* * *
Когда они вышли на улицу, Сергей обернулся. На подоконнике второго этажа кошка сидела неподвижно в шапке, точно белая голубка на гнезде.
— Не понимаю, как это совмещается, – сказал он. – Пожелания смерти коллеге и забота об охромевшей бедолаге.