Тигровый, черный, золотой

Глаз не болел. Веко вокруг него надулось и завернулось, словно дрожжевое тесто, поднявшееся в духовке, и получился эдакий пирожок с глазом вместо начинки. Анаит терпеливо ждала, пока тесто начнет опадать. Хирург, осматривавший ее, сказал, что потребуется дней десять, но прошло не меньше двух недель, прежде чем от синяка и опухоли не осталось следа. Анаит выглядела так, что вздрагивала от собственного отражения в зеркале. Губы у нее тоже оказались разбиты, а два ребра треснули – прав был частный сыщик. Хорошо хоть в гипсовый корсет не заковали – сказали, пройдет само, нужно ждать.

Анаит ждала. Собственное лицо ей, конечно, не нравилось, но она его не стыдилась. Пожалуй, даже гордилась. Не пыталась запудрить огромный, во всю скулу, кровоподтек. Это уродство – знак ее победы! Даже жаль, что Колесников не оставил никакого шрама на память. Шрам она носила бы с еще большим торжеством. Отец пытался всучить ей солнечные очки, огромные, как у кинозвезды, но Анаит так взглянула на него единственным глазом, что он спрятал за спину свое подношение и сбежал.

То-то же. Кого пугает вид избитой девушки, тот может отвернуться. А она не станет маскировать боевые раны!

Алика перекосило, когда он увидел свою подругу. Но он героически справился с замешательством. Положил цветы на стул, сказал: «Ну, иди сюда, чучело мое» – и распахнул объятия.

Неделю назад, услышав от него это обращение, Анаит растрогалась бы до слез.

Но с тех пор кое-что произошло.

Она подошла. Позволила себя обнять. Сама стояла сухая и прямая, и Алик опешил: должно быть, ждал более теплого приема. Он спросил, как она себя чувствует, был очень нежен и заботлив, сам поставил в вазу цветы.. Анаит должна была бы праздновать победу. Вот же они, розы! Вспомни, как ты завидовала Юханцевой!

Но не праздновалось. Розы ей нравились – и только.

Она разговаривала с ним сдержанно. Не как со своим парнем, а как с коллегой, заглянувшим ее проведать. Алика сбивало с толку ее поведение. В конце концов он решил, что понял, в чем дело. Стресс, потрясение.. Но главное – то, как они расстались.

— Слушай, я не сержусь. – В его голосе была точно рассчитанная доза великодушия и снисходительности. – Правда! Выкинь из головы, если тебя это беспокоит.

— Не сердишься из-за чего? – не поняла Анаит.

— Из-за сцены в кафе. Из-за того, что ты там устроила. Все мы люди, все мы можем психовать.. Я тебя понимаю.

Он похлопал ее по руке.

— Алик, поезжай домой, – сказала Анаит, забрав руку.

— Ты устала?

— Я больше не хочу тебя видеть.

Она проговорила это спокойно, даже мягко. Алик дернул носом, точно крыса, почувствовавшая сыр, и Анаит едва не рассмеялась.

Что она находила в нем прежде?

— Поезжай домой, – повторила она. – Больше сюда не приходи.

Хотела добавить «Спасибо за розы», но почувствовала, что это искусственная благодарность, словно бы прописанная для хороших девушек в книжке под названием «Как выглядеть настоящей леди даже с подбитым глазом»; первая глава начиналась со слов: «Если вы расстаетесь со своим парнем, не забудьте поблагодарить его за цветы. Так вы произведете самое выгодное впечатление».

Ей не нужно производить на него впечатление. И ни на кого другого. А единственный человек, которого она действительно хотела бы поразить, не желал иметь с ней дела.

Алик ушел. Мать рыдала ему вслед и заламывала руки, но Анаит больше не покупала билет в первый ряд на такие концерты.

На восьмой день объявился сторож Вакулин. Откуда он выполз, так никто и не узнал. Николай Николаевич пришел в музей, скорбный, бледный и осунувшийся, а прямиком оттуда направился в полицию. Однако при ближайшем рассмотрении всех обстоятельств оказалось, что привлечь Вакулина к уголовной ответственности, как настаивал Бурмистров, в общем-то, не за что. «Заснул на рабочем месте, – твердил он, – потом испугался, сбежал. Бродяжничал, пил, протрезвел, раскаялся и вернулся».

Этой версии сторож держался непоколебимо. «Заснул, сбежал, бродяжничал, вернулся». При этом рубашка на нем была отглажена, лицо выбрито, ботинки чисты – в общем, невооруженным глазом было видно, что о Вакулине заботились. Но невооруженный глаз к делу не подошьешь.

Анаит помнила, что рассказывал в подвале Макар Илюшин. Однако в полиции сыщики не успели изложить эту историю, поскольку выступали свидетелями по куда более серьезному делу, чем кража картин. А на следующий день Бурмистров объявил о прекращении расследования, и эти сведения так и остались при них.

Все преступление Вакулина, таким образом, заключалось в том, что он забыл запереть заднюю дверь и уснул на рабочем месте. Бурмистров, конечно, распял бы его за это публично. Но на защиту Николая Николаевича поднялись музейные дамы. Даже ценный экспонат они не отбивали бы с таким пылом, как своего сторожа. Вакулин остался, а вместо него директор уволила второго охранника, Петрищева, поскольку было неопровержимо доказано, что это он виноват в отсутствии записей с камеры видеонаблюдения.

На двенадцатый день из больницы выписали Ульяшина. Жена увезла его в санаторий долечиваться, и было очевидно, что место главы союза Павел Андреевич сможет занять не скоро. На эту должность был почти единогласно выбран Борис Касатый. Юханцева пыталась создать противовес, войдя в коалицию с Алистратовым, но их попытки провалились – не в последнюю очередь потому, что Касатый неожиданно для всех женился на Изольде. По поводу этого поступка среди художников ходило множество шуток, большинство из которых нельзя было бы повторить в приличном обществе. Но женитьба сдвинула что-то в отношении к Касатому. Борис должен был стать посмешищем – а вместо этого возглавил союз.

Первым своим постановлением он выставил на всеобщее голосование вопрос о дальнейшем нахождении в союзе Натальи Голубцовой. Формальная причина: несоответствие художественного уровня ее работ требованиям их организации.

Это было беспрецедентное решение. До этого вопросы членства решались единолично Ясинским.

Результат голосования поразил всех. Присутствовавшие как один проголосовали за исключение. На собрании не было Бурмистрова, Мирона Акимова и Майи Куприяновой, которая уехала с ребенком к матери, а также, по понятной причине, Ульяшина.

Это был первый и последний раз за все время существования Имперского союза, когда художники оказались единодушны.