Тигровый, черный, золотой

— Это еще почему? – рыкнул Бабкин. Рядом сонно приподняла голову жена, и он погладил ее по плечу: спи, все в порядке. Вылез из постели, протопал на кухню, закрыл за собой дверь и повторил: – С какой стати? Картины найдены, ему их возвратят, когда закончится следствие по делу Колесникова..

Короткий смешок.

— Потому что нас опередили, мой сонный друг!

Бабкин налил себе воды, выпил залпом.

— Теряюсь в догадках, – мрачно сказал он.

— Не буду тебя мучить. Это сделала Голубцова.

— Что сделала Голубцова? – Сергей потер глаза и отпил еще глоток.

— Вчера вечером она явилась к Бурмистрову и заложила ему всех остальных.

Бабкин от неожиданности поперхнулся водой. Он долго кашлял, потом оттирал окно, и все это время Макар терпеливо ждал.

— Что это значит? – выдавил Бабкин, придя в себя. – Как это «заложила»?

— Сдала ему всех пятерых, – объяснил Илюшин. – Сообщила, что была втянута в преступный сговор под сильным давлением, что она не виновата, ее обольстили, обманули и угрожали и только страх перед местью негодяев, составляющих, между прочим, большинство в союзе, не позволял ей раньше во всем признаться. Но отныне она не в силах терпеть и падает в ноги Бурмистрову с мольбой простить ее и воздать по заслугам всем остальным. Рассказала, как все было: что Ломовцев малевал безобразные рисунки поверх его шедевров, а остальные хохотали и давали советы, а поутру, испугавшись гнева всесильного Игоря Матвеевича, реализовали злодейский план. Ульяшин подкупил сторожа, сторож открыл дверь, Касатый вынес картины Ломовцева, вместе они отвезли «Тигров» и «Барса» в подвал Клюшниковой, а Куприянова их всех покрывала. Вот такой заговор! Но лично она, Голубцова, клянется ему в преданности и присягает на верность.

— А про Кулешову-то она умолчала, – пробормотал потрясенный Бабкин.

— Побоялась ссориться с музейщиками.

— Бездны..

— Что ты там бормочешь?

— Я говорю, Мартынова нас предостерегала.. Но я не ожидал, что она окажется до такой степени права! Интересно, что сказал на это Бурмистров? Простил и наградил?

— Чего не знаю, того не знаю. Мне он объявил, что расторгает договор, потому что в наших услугах больше нет смысла. Он сам раскрыл кражу и нашел картины!

— Ты сказал ему про Колесникова?

— В двух словах. Но после сообщения о том, что его картины нужны были Ясинскому только потому, что тот планировал перевести в них контрабандой изумруды, Бурмистров повесил трубку.

— Что ты собираешься с этим делать? – спросил Бабкин, помолчав.

— Ничего. – Он буквально увидел, как Илюшин пожимает плечами. – Половину суммы он заплатил, а это, честно говоря, вдвое больше, чем мы могли бы получить. Пусть наслаждается своими обретенными «Тиграми».

Бабкин неожиданно рассердился. Он редко выходил из себя, но сейчас, стоя на холодном полу, вспомнил, как выбивал накануне дверь в подвал, где кричала девушка, как они носились по всему городу, без конца опрашивая врущих художников, как он додумался сопоставить размеры украденных холстов, а Илюшин терпеливо разматывал ниточку, тянущуюся от ювелира, пока не вышел на изумрудное колье, – и в нем поднялся гнев против Бурмистрова.

— А давай его, может, прижмем? – задумчиво сказал он. – Способы-то имеются.

Макар засмеялся:

— Художники пробуждают в тебе звериное начало. Одного Ломовцева уже недостаточно? Руки чешутся взяться за Бурмистрова? Довел он тебя до судорог оскорбленного самолюбия?

— Иди на фиг! – быстро сказал Бабкин, которому одного упоминания о Ломовцеве было достаточно, чтобы закончить разговор.

— Маше привет, – сказал Илюшин, посмеиваясь.

Сергей вернулся в комнату, едва не наступив на спящего пса, и нырнул под одеяло.

— Что там случилось? Все хорошо? – пробормотала Маша сквозь сон.

— Все отлично, – заверил Бабкин.

И неожиданно понял, что это и в самом деле так. Наплевать на Бурмистрова! Они хорошо сделали свою работу. Анаит Давоян жива и странный художник Акимов тоже, а все остальное – ерунда и дело наживное.

Он обнял жену, подгреб к себе, уткнулся ей в волосы. Спустя минуту Сергей уже спал. Ему снились домашние тигры, за которыми нужно было чистить лоток, и он испытал невыразимое облегчение, когда, проснувшись, увидел перед собой ухмыляющуюся собачью морду.

Месяц спустя

Акимов не звонил. Не писал. Не звал на прогулку по осенней Москве. Не предлагал угостить столовскими пельменями.

За это время случилось столько всего, что это не должно было задевать Анаит! До Мирона ли было ей теперь! Жизнь изменилась, ни больше ни меньше.. И все же она могла думать только о его молчании.

Впрочем, нет. Эсэмэска от него пришла к вечеру следующего дня после того, как они едва не погибли в подвале. Два слова: «Как ты?»

Анаит написала: «Нормально. Родители в шоке. Синяк, кажется, будет долго сходить». Акимов ответил: «Ок, выздоравливай» – и замолчал.

Свинья бездушная!

События Анаит теперь отсчитывала от вечера в подвале. Послание от Мирона было на второй день. Разговор с адвокатом, которого нашли родители, – на третий.

На четвертый день явился Алик с букетом алых роз. Оказывается, ему позвонила мама Анаит и рассказала обо всем: как их девочку похитили, она чуть не погибла, но вовремя приехали частные сыщики, низкий поклон и благодарность Бурмистрову, если бы он не нанял их, страшно и подумать, что случилось бы.. Дальше горькие слезы и всхлипывания. Алик бросил все и примчался.

«Чушь, вранье! – сказала бы Анаит матери. – Не смей представлять все так, будто это меня, несчастную жертву, вовремя спасли из рук убийцы! Я сама себя спасла! Я была умная. Я была сильная. Я осатанела, когда услышала, что он мучает Акимова, связанного, стонущего, – но не испугалась, а взбесилась, и я победила бы его, видит Бог! Даже после того, как он отбросил меня! У меня хватило бы сил. Я смогла бы вытащить нас обоих».

Но как заявить все это матери! Она и без того принимается плакать каждое утро, когда Анаит выходит к завтраку, при одном только взгляде на дочь. А отец начинает день с вопроса, как себя чувствует ее глаз. Обращается прямо к нему, словно тот может ответить. Промигать сообщение азбукой Морзе.