Страница 17 из 95
От резкого оклика Егор обернулся и едва не подпрыгнул. От задней двери дома к нему быстро шел Роман Мордовин в спортивном костюме.
Мордовин, конечно, здорово постарел и завел глупую растительность на щеках, но вид у него был все такой же хищный, как на фото, хоть и несколько потертый. Как будто тигра держали в клетке и плохо кормили.
— А ну пошел отсюда! – заорал Мордовин. – Проваливай, я кому сказал!
С Егором, растерянно замершим на месте, что-то случилось. Все шло не так, как должно: не было ни дерева, ни маминой могилы, и проклятый Мордовин отчего-то оказался дома, а не на работе, чего Егор никак не ожидал, – но в нем вдруг толкнулась сильная злость, как чугунная баба, бьющая в стену, и под этим ударом страх и неуверенность Егора рухнули. Его наполнила холодная свежая ярость, точно ветер, гуляющий на месте снесенного дома.
Он так напористо двинулся навстречу Мордовину, что тот замедлил шаг, а потом и вовсе остановился.
— Э! Ты сынок забелинcкий, что ли? – удивленно спросил Роман, вглядываясь в него.
— Забелинский, – сквозь зубы ответил Егор. Все катилось к чертовой бабушке, не было смысла скрываться.
— А чего тебя сюда принесло?
— Я знаю, что вы сделали вместе с моим отцом в тот день! – выпалил он.
Это было первое, что пришло на ум.
Мордовин дернулся, словно в него выстрелили, и оцепенел. Если у Егора и были какие-то сомнения, они рассеялись в ту же секунду. Перед ним стоял очень испуганный человек. В следующий миг Мордовин взял себя в руки, но было поздно.
— Ты чего несешь-то? – угрожающим полушепотом начал Мордовин. – Чего ты знаешь!
— Я знаю! – упрямо повторил Егор, сжав кулаки.
— Бред какой-то. – Мордовин не отводил от него взгляда. – Нечего знать, понял?
— Знаю!
Они перекидывались этим словом, будто горячей картофелиной.
— Тебя отец прислал?
Егор не придумал, что отвечать; он не мог понять, как вести себя дальше. Ярость испарилась, и снова нахлынула растерянность. Ну вот раскосый признался – и что дальше? Все было как-то нелепо, скомкано..
«Пусть сам показывает, где зарыли тело», – сообразил Егор. В фильмах раскаявшийся убийца всегда приводил полицию на место, где прятал труп.
Егор открыл рот, чтобы спросить, где могила. Его кольнуло жуткое подозрение: а вдруг мама где-то рядом, прямо у него под ногами? От этой мысли он буквально подпрыгнул.
— Ты чего? Клея нанюхался?
— Роман? – окликнули сзади.
Дернулись оба: и мальчик, и мужчина. Егор непроизвольно отступил на шаг и приготовился драпать.
От калитки к ним приближались двое: толстопузый дядька в кепочке и при нем молодой хлыщ в кожаной куртке, с выбритой мордой.
— Роман? – повторил дядька, подойдя ближе.
— А вам чего надо? – грубо спросил Мордовин.
— Ты машину не продаешь? Вроде бы с тобой по телефону говорили..
Мордовин расплылся в неискренней улыбке и взмахнул рукой.
— Извиняюсь, не сообразил.. Пойдемте в гараж.
Троица двинулась к дому. Егор постоял, ощущая себя полным дураком, – и потащился за ними.
В гараже оказался темно-зеленый «Кадиллак Эскалейд». У Егора от восторга екнуло сердце. Казалось бы, последнее, на что он был сейчас способен, – это восхищаться автомобилем, но «Эскалейд» походил на тираннозавра: огромный, мощный, готовый порвать всех на дороге.
Мордовин рассыпался в похвалах своей машине. Кепочка полез под капот, хлыщ обосновался в салоне. Егор крутился рядом и даже получил легкий подзатыльник от Мордовина, когда сунулся под руку Кепочке.
— Сынишка? – Тот потрепал Егора по плечу.
— Племяш, – оскалился Мордовин.
Егор не понимал, как такая роскошная тачка могла оказаться у раскосого в гараже. Мордовин ей не подходил, как плюгавый старый нищий муж не подходит молодой красавице. Похоже, у Кепочки и Хлыща возникли те же подозрения, потому что они стали въедливо расспрашивать, как Мордовин приобрел машину и почему за десять лет такой маленький пробег.. Раскосый отвечал уклончиво, хотя по документам, как понял Егор, все было в порядке. В конце концов покупатели ушли, сказав, что подумают.
Мордовин вывел Егора наружу. Вид у него был мрачный. Егор решил, что это, наверное, не первая сделка по продаже машины, которая срывается.
— Чего тебе надо? – Мордовин запер гараж и обернулся к нему. – Ты кто, кстати, Леонид или Егор?
— Леонид. – Он сам не мог бы объяснить, что заставило его соврать. – Расскажите про тот день.
— Про какой день?
— Про пятнадцатое октября две тысячи девятого! – выкрикнул Егор.
Мордовин пожал плечами.
— А что тут говорить.. Приехал твой отец, посидели, выпили немного. Дела рабочие обсудили. Вечером разъехались. В протоколе все есть.
«В задницу твой протокол», – чуть не заорал Егор. Какая разница, что там записано, если они наврали, наврали все трое!
— Это все неправда! Где моя мама?
— Мама? – переспросил Мордовин, кажется, всерьез удивившись.
— Да! Что вы с ней сделали?
Лицо у Мордовина поскучнело.
— Не знаю, пацан, чего ты себе напридумывал, но я тебе сказал все как есть. При чем тут твоя мама, вообще не пойму. Чаю хочешь?
Он уже стоял на ступеньках крыльца и равнодушно смотрел на мальчика.
Егор понял, что проиграл. Раскосый успел собраться с мыслями. «Посидели, выпили, обсудили, разъехались». Будет талдычить как попугай.
— Подавись ты своим чаем!
Мордовин наблюдал в окно, как мальчик уходит, сунув руки в карманы.
Что ему известно? Ничего. Не мог Забелин проговориться – он, конечно, кретин, но не окончательный. Если только что-то по пьяни сболтнул, а пацан запомнил..
Чего он хочет? Ну, это ясно: денег. Малолетний урод.
Пятнадцатого октября две тысячи девятого день был солнечный – это Мордовин хорошо запомнил. Осень в том году пришла поздняя, до середины ноября было тепло.
Он вспомнил, как они втроем сидели над раскрытой сумкой. Шторы задернули сразу, как вошли в дом, но было все равно светло, и он видел, какие серые лица у этих двоих. Мятые от страха, точно жеваная бумага. У него, наверное, было такое же.
Позвонить Забелину? Или Колодаеву?
Один тупой, второй трусливый, хуже старой болонки. Он в юности думал, что такие трусы встречаются только в художественных книжках, а в реальной жизни их не бывает. Что приукрашивают товарищи авторы действительность.
Ну, допустим, позвонит он Колодаеву.. Тот обмочит штаны от страха и прискачет сюда, ныть и спрашивать, что же теперь делать. Какая от этого польза?