Посмотри, отвернись, посмотри

Когда мы добрались до парка, поднялся шквальный ветер. Он выворачивал деревья наизнанку, точно снятые носки. Открывалась внутренняя зеленовато-синяя сторона лиственного облачения. Я наблюдала, как отец семейства собрал троих маленьких детей и погнал к выходу хворостиной, точно гусят. Две женщины прошли мимо нас, испуганно оглядываясь.

Ветер усиливался. Озеро покрылось рябью, словно мурашками от холода. Навстречу пробежала собака: костяк отдельно, шерсть отдельно.

Казалось, мы движемся в эпицентр начинающейся бури.

Саша свернула на тропу, уводящую в сторону от камышовой заводи. Моя догадка оказалась неверна. Но куда в таком случае она меня ведет?

Мы миновали спортивную площадку и углубились в лес. Заморосил мелкий дождик, холодный и противный. Ветер не утихал. Саша выбирала тропы, которые становились все незаметнее, пока не вышли, наконец, к высокому забору.

Только теперь мне стало ясно, что она задумала.

В дальней части парка располагалась старая усадьба. Пока власти спорили, кому отвечать за реконструкцию, дом постепенно ветшал. В конце концов его огородили, повесили предупреждающие таблички – и оставили умирать.

— Саша, здесь повсюду камеры..

— Имитация, – отмахнулась она.

Я никогда не приближалась раньше к этому месту. Заброшенное, глухое, унылое.. Здесь царило запустение. Вдоль забора покачивались длинные стебли крапивы.

— А если в усадьбе кто-то есть?

Не ответив, Саша отодвинула доску забора, и мы пролезли во двор. Территория походила на свалку, по которой мусор был размазан толстым слоем. Доски с гвоздями, осколки, бутылки, подметки, пластиковые стаканчики, ржавое железо.. Осторожно переступая через него, мы дошли до обшарпанной стены. Усадьба выглядела так, словно ее обстреливали.

Оконный проем был заложен досками. Саша обхватила дощатое полотно двумя руками и с небольшим усилием сняла, как крышку.

Просторная комната, в которую мы забрались, была бы похожа на бальный зал, если бы не широкие почерневшие балки, державшие крышу. Кое-где кровля провалилась. В образовавшиеся дыры сыпал дождь, твердый и круглый, как пшено.

Пахло сырой известкой, плесенью, землей. Перед заколоченным окном зеленела чахлая березка. Снаружи сильно и зло шумел лес.

— Не ходи туда, – предупредила Саша, заметив, что я направляюсь в соседнее помещение. – Там все бомжами загажено.

— А здесь почему нет?

— Здесь тоже было. Я расчистила.

— Зачем?

Она пожала плечами:

— На случай, если придется ночевать. Но обошлось. Короче, я думаю, это идеальное место.

Вдоль стен, исписанных похабщиной, громоздились кучи хлама. Остовы кресел, разломанные шкафы. Панцирная кровать, прислоненная вертикально к стене. Тусклый свет превращал ее в зловещее насекомое, вскинувшееся на угрозу.

Присмотревшись, я заметила, что из зала три выхода, а не один. В двух соседних комнатах стояла удушливая вонь. От третьей остались только стены, среди которых зеленела полынь высотой мне по колено.

Саша права: идеальное место. Можно спрятаться в комнатах или под завалами хлама, если заранее подготовить укрытие. Фальшивые камеры отпугнут посторонних.

Я вернулась в зал. За то недолгое время, что меня не было, балки, казалось, прогнулись еще сильнее; мне почудилось, что из них сыплется труха. Они образовывали над головой подобие решетки, в основании которой лежали четыре здоровенных бревна. Если хоть одно грохнется, нас расплющит.

Саша брезгливо отбросила ногой пустой шприц к груде битого стекла в углу.

— Значит, ты заманишь его сюда.. – Мысленно я представила, где мы спрячемся. – Сделаешь вид, что пересчитываешь деньги. Антон без лишних обсуждений набросит тебе на шею какую-нибудь удавку. Мы его скрутим и сдадим в полицию. А тебя – сюрприз! – заберут за шантаж.

— Пусть забирают, – легко согласилась Саша.

— Нет, так не годится! Мы должны что-нибудь придумать.

— Это ерунда, Полина. – Она улыбнулась светло и безмятежно. – Дадут два года, отсижу полтора и выйду.

Мне бы насторожиться, спросить себя, отчего она так расслаблена и благодушна. Но я пребывала в уверенности, будто Саша знает, что делает. В конце концов, она несколько лет готовилась к тому, чтобы похитить и замучить Антона.

Но я думала только о том, что полтора года в тюрьме – это очень долго.

— У него запаролен телефон? – спросила Саша.

— Да, но я могу подсмотреть код, Антон меня не опасается и вообще довольно небрежен.

— Тогда мы сможем провернуть с твоим мужем то же самое, что он – с Викой. Учти, это не будет полноценным доказательством, только мазком в общей картине.

Как только Саша сказала «картина», мне вспомнился Сарджент.

Эмма так часто повторяла, что между мной и девочкой с полотна Сарджента есть сходство, что я поверила, будто прекрасный сумеречный сад с лилиями – отчасти и мой тоже. Но сюжет, когда-то представлявшийся мне безмятежным, теперь таил в себе угрозу. Сумерки сменятся кромешной тьмой; дети в саду одни. Где их дом? Далеко ли родители? Что, если они потерялись, заигравшись, и еще не знают об этом? Близится ночь. Аромат лилий уже не овевает нежной сладостью, а душит. Последний луч коснется цветов, китайские фонарики догорят и угаснут, и дети останутся во мраке одни.

Отчего я раньше не замечала, что картина Сарджента полна тревоги? Лилии тянутся к детям со всех сторон, обступают их, не дают уйти. Белые одеяния девочек – символ невинности или намек на саван? Тонкие шейки, слабые руки. И чудовище притаилось в траве.

Не верь первому впечатлению, оно лжет. Всегда бросай второй взгляд на то, что тебе дорого. Посмотри. Потом отвернись, выдержи паузу. И взгляни еще раз. Может статься, увидишь то, что было скрыто.

— Саша, мы должны попробовать, – твердо сказала я. – Давай позвоним твоему другу, нам нужно отрепетировать здесь, на местности.

* * *

Вернувшись домой, я постучалась к соседу и спросила, не позволит ли он подержать две-три недели в его гараже мешок с моими вещами. Тот согласился. Даже помог дотащить объемный мусорный пакет.

Единственное, что в нем было, – драповое пальто.

Я положила его на полку в углу, бережно погладив по лацкану на прощанье. Сосед запер гараж, и мы ушли.

В своей квартире я вынула из шкафчика чашку с пролесками и поставила перед собой на стол.