Посмотри, отвернись, посмотри

Воропаев выяснил, как живется Олегу в заключении. Мне не пришлось долго его уламывать. Я только сказала, что меня зацепила эта история, и робко спросила, можно ли узнать продолжение.. Не наседала, нет! Мужчины вроде Кирилла должны быть убеждены, что они все решили сами. Не дай бог зародить в них подозрение, будто они пляшут под женскую дуду. Воропаев не раз с гордостью повторял: «Я не подкаблучник! Жена меня не прогнула».

Ну-ну.

Конечно, не прогнула.

Лишь отхряпала дачные хоромы, которые он строил десять лет, и запретила мужу показываться ей на глаза. Догадываюсь, за что она его так разутюжила. Воропаев как-то обмолвился, что жена не смогла простить ему одну-единственную ошибку.

«Триппер принес супруге в подарочек», – подумала я, сочувственно кивая. Ох уж эти бессердечные женщины!

Неподкаблучник разузнал все, о чем я просила.

Олегу жилось неплохо. Никто его не бил. Он посещал церковь, регулярно исповедовался.. Хотела бы я послушать его исповедь! Эта лживая мразь даже строчила апелляции одну за другой. Правда, на четвертый год отсидки Олег смирился. Ему оставалось каких-то шесть месяцев заключения. Про апелляции можно было забыть.

Не знаю, как Олег, но я сильно повзрослела за эти годы. У меня прибавилось и мозгов, и знания людей. Я рассматривала их совместные с Викой фотки и на всех до единой видела неумного лживого паренька, которому боженька зачем-то отсыпал одну невероятную способность: нравиться всем без усилий. Если бы можно было, вскрыв череп, заглянуть в чужие мысли, я бы ждала Олега перед воротами тюрьмы с анатомической пилой.

Что он думал о нас с Викой? Вспоминал ли обо мне? А о ней?

Что творилось в его гнилых мозгах?

Как бы я хотела поговорить об этом с кем-нибудь! Но рядом никого не было. Воропаев, понятно, не годился, а папаша давно отучил меня откровенничать с ним. Я мечтала, чтобы вернулся Карамазов.. Но Карамазов исчез.

Однажды, когда мне было совсем тошно, я чуть не попросила Кирилла найти его. Опер точно сумел бы это сделать. Но как бы я объяснила наше знакомство? Нет, нет.

Мне и без того приходилось быть очень осторожной.

С помощью Воропаева я понемногу осваивала кое-какие умения.. Он записал меня в стрелковый клуб и оплачивал занятия. Для меня это было в миллион раз ценнее, чем те цацки, на которые он разорялся по праздникам.

Еще мы с ним ходили в походы. Это я настояла. Воропаев сначала изумился, потом умилился моей просьбе. Еще бы! Какая нормальная девушка вместо ночевки в хорошей гостинице попросит, чтобы ее научили ставить палатку. А мы ставили, рыбачили, варили уху.. Он даже показывал мне, как метать ножи, – хотя из него метатель был фиговый. Зато он отлично потрошил рыбу! Кирилл хохотал до слез, глядя, как я неумело орудую ножичком и морщусь от летящей чешуи.

Но я быстро училась.

Встреченные туристы принимали нас за отца с дочерью. Но, между прочим, Воропаев понемногу стал выглядеть лучше. Брюхо подтянулось, морда посвежела. Еще бы! Бухал он меньше, а на свежем воздухе времени проводил больше. В любое свободное время я тащила его на природу. Мне хотелось всему научиться. Как держать топор, когда рубишь дерево для шалаша? Как разводить костер в дождь? Как нырять? Я предвидела, что любое из этих умений может мне пригодиться. Воропаев, кажется, умел все. Плавал он великолепно. Грузный на берегу, в воде он становился стремительным, как тюлень.

В первый наш поход он заметил, что меня страшит река. Я отчаянно притворялась, что все в порядке.. Но стоило мне взглянуть на поверхность воды, и я видела Викино запрокинутое лицо. И ребенок, господи, ребенок.. Когда Воропаев отошел ставить палатку, я разрыдалась.

А потом пошла в реку. Прямо в одежде.

Меня обняла холодная быстрая вода. Так заманчиво – взять с берега камень потяжелее, прижать к груди, опуститься на самое дно.. В бок толкнуло течение, я едва устояла на ногах. А если лечь? Что ж, легла. Плавать я не умела, меня сразу потянуло вниз. Через лицо лениво перекатилась волна. В ушах стало глухо. Деревья на берегу задрожали, размылись, как акварельные пятна..

Я успела наглотаться воды, но тут появился Воропаев. Он страшно заорал, полез в реку, дико матерясь – раньше я от него такого не слышала, – вытащил меня, раздел догола и укутал в свои шмотки. Остаток дня таскал повсюду с собой за руку, словно куклу.

Но ни разу не спросил, зачем я это сделала.

Говорю же, я была для него чудной зверушкой. А зверушки порой ведут себя непредсказуемо.

На следующее утро Воропаев начал учить меня плавать. Кстати, педагогом он оказался отличным. Прямо на удивление! Бережным, терпеливым.. Бросал в воду монетки, чтобы я за ними ныряла. Следил, чтобы я правильно дышала. И постепенно река, убившая мою сестру, стала просто текучей водой.

Помню, как мы сидим с ним на берегу ранним утром. В песок воткнуты удочки. На мне мальчишеская панама, купленная в «Спортмастере». Время от времени Воропаев быстрым движением нахлобучивает мне ее на нос. Я смеюсь, отмахиваюсь от него. Наконец поплавок уходит под воду. «Подсекай!» – вполголоса командует Кирилл. Я подсекаю, и горбатый лещ выпрыгивает на прибрежный песок. Он такой тяжелый, что чуть не сломал удилище. «Вот это зверюга! – восхищенно повторяет Воропаев. – Ну, лягушонок! Ты прирожденный рыболов».

Он редко называл меня по имени. Наверное, потому, что его жену тоже звали Светланой.

Мелкую рыбешку мы отпускали. Когда рыбье тельце выскальзывало у меня из рук, я представляла, что это Викин детеныш уплыл и теперь мчится среди мягких водорослей, свободный и беззаботный, а солнечные лучи гладят его серебристую спинку.

Эти вылазки с Воропаевым остались в памяти как самое спокойное время. Счастливое? Нет. Счастье для меня закончилось со смертью сестры. Но я могла на какое-то время выбросить из головы мысли об Олеге. Много смеялась. Воропаев дурачился, как мальчишка, и тогда я вспоминала, что ему вообще-то всего тридцать четыре года – не так уж и много!

Он рассказывал о своем детстве. Но почти никогда не расспрашивал меня о моем.

У моего любовника волосы встали бы дыбом, если бы он увидел, в какой дыре я живу. Но домой я его, понятно, не приводила. «У мамы и бабушки такие строгие правила..»