Страница 27 из 99
Со временем я нашла ответ. Дима-дед был Стеклянным Человечком. Но в нашем маленьком городке никому не были нужны его дары. А Карамазов хотел одаривать. Хотел, чтобы им восхищались.
Ну да, он писал за местных теток кляузы. Кое за кого писал и обычные письма. Узнав об этом, я как-то пошутила, что на зоне его умение было бы очень востребовано. Карамазов вздрогнул, помрачнел и замкнулся в себе. На следующее утро я обнаружила, что он в стельку пьян.
Но что такое письма! Чепуха. А вот открывать ребенку шаг за шагом новый мир.. Вести за руку, ловить его восхищение.. А я восхищалась на полную катушку. Читать сама я так и не полюбила. Но во мне открылся Слушатель. Жадный, требовательный. Готовый глотать все, что положат в его разинутый клювик.
В глубине души Карамазов был актером. Только став старше, я оценила, как великолепно он читал. Просто, без кривляний, ничего не изображая, но его голос действовал как волшебная пыльца. Я даже одно время думала: уж не гипнотизер ли он? Помашет перед лицом серебряной ложечкой – и ты в отключке! А сам внушает, что книжечки читал.
* * *
Мне семь лет, и у родителей еще есть нормальный заработок. Мать сидит за кассой. Раз в неделю я прибегаю покупать у нее шоколадное яйцо с сюрпризом. Ссыпаю ей в ладонь монетки, как взрослая, а мама хихикает и подмигивает мне, как девчонка. Мы с ней на время меняемся возрастом.
Настоящие «киндеры» – для буржуев. Мне хватает только на маленькое мятенькое яичко в пожеванной фольге. Внутри вонючий зеленый шарик, который липнет к пальцам. Но все равно это волшебство!
Денег мне, конечно, никто не выдавал. За неделю я набирала их на улице. Больше всего можно добыть, если вовремя прибежать на школьную площадку, под турник, когда там крутятся старшие парни – выпендриваются перед девчонками. Из карманов у них часто выпадает мелочь. Нужно дождаться момента, протиснуться среди толпящихся мальчишек и подхватить монетку из истоптанной травы. А вообще-то я высматриваю деньги повсюду. Мама говорит – мы нищие. Папа говорит: нас должно содержать государство.
Мне восемь, и работает только мама. Папа занят другим. У него талант. Он пишет стихи и сам придумывает к ним музыку, чтобы получилась песня. Когда-то папа жил в Москве и каждый день выходил на широкую улицу, чтобы спеть прохожим. Его забрасывали деньгами. Папа был очень богат. Он ездил на «Мерсе» и курил «Кэмел», а не «Корону». Но были другие поэты, которые ненавидели папу за то, что его любят все вокруг. Им тоже хотелось папиных денег и славы. Пока папа жил рядом, им реально ничего не светило. Тогда эти люди подстерегли его, избили и заставили уехать из столицы. «Если ты вернешься, мы тебя убьем», – пригрозили они.
Жили бы мы в человеческой стране, государство просто отсыпало бы папе денег за его талант. Но мы живем в Сраной Рашке. Здесь таланту не пробиться. Одаренных людей у нас давят, как клопов, а самых выдающихся вешают, как Есенина, или застреливают, как Маяковского.
Так эту историю рассказывает папа.
Когда дело доходит до Есенина, я стараюсь удрать. Потому что дальше по программе он начнет орать «Пей со мной, паршивая сука, пей со мной», а мне в восемь лет пить еще рано. Вика говорит, от водки у детей горят кишки. Однажды сестра налила мне водки на дне чашки, когда родителей не было дома, и заставила попробовать. Я эту дрянь в лицо ей выплюнула.
Мама рассказывает папину историю так: наш папа – безумно талантливый человек, которому не повезло с родителями. Его выгнали из дома. А все из-за того, что папин отец хотел женить его на богатой толстой жидовке. Но папа влюбился в мамины жгучие очи и сказал отцу: «Лучше я умру, чем женюсь на жидовке!» И тогда отец выгнал его из дома и лишил наследства. Все деньги и квартиры достались папиному брату, завистливому дураку, который в детстве подбрасывал в папин горшок вареную вермишель, чтобы все решили, будто у папы глисты.
Эта часть маминого рассказа неизменно приводит меня в восторг. Правда, мама почему-то ужасно злится и орет, если я начинаю расспрашивать о глистах. «Это все, что ты поняла?! Идиотка!» И бац по затылку.
Как по мне, младший папин брат не такой уж и дурак. Идея просто отвал башки! Даже жалко, что моя сестра уже взрослая. Хотела бы я подсыпать ей доширак и поглядеть, что получится!
Хотя вообще-то Вика хорошая. Только много нудит. «Не делай то, не делай это!» Зато она ни разу в жизни меня не отлупила. Из школы к нам трижды присылали каких-то теток, которые расспрашивали, откуда у меня синяки. Мы с мамой отболтались: соврали, что я постоянно играю на детской площадке и падаю. Если бы кто-то узнал, что синяки мне наставил папа, меня бы забрали и отдали в детский дом. Там дети спят на полу, а воспитательницы ходят по ним ногами в ботинках, а еще плюют на них сверху и бреют детям головы налысо. А вокруг крысы, и они вырывают еду прямо у детей изо рта. Многих там просто загрызли. Детские косточки воспиталки выбрасывают на помойку, чтобы никто не узнал.
Так говорит мама.
Я очень боюсь, что меня сожрут крысы. Поэтому, когда тетки расспрашивают, что происходит у нас дома, вру напропалую. Лишь бы не косточки на помойку! Лишь бы не обрили!
Мне десять. Мама больше не ходит на работу. В школе наша семья считается неблагополучной. Вика год назад свалила из дома со скандалом и с тех пор у нас не показывается. Во время их последнего разговора папаша орал, что ноги ее здесь не будет, тварь неблагодарная, сучье племя, а Вика орала, что из него отец, как из говна пулемет, что он спаивает маму и что от нас клопы к соседям лезут.
До этого момента соседи просто грели уши. Но когда услышали про клопов, то и сами повылезали на лестничную клетку. Тут-то и началась настоящая веселуха! А Вика потихоньку улизнула.
Я видела ее в глазок. Она мчалась вниз, и волосы у нее торчали дыбом, как шерсть у разъяренной кошки.
Вика знать не знала, что я у Карамазова, а я не решилась ее окликнуть.
У нас с ним было заведено так: говорю родакам, что иду гулять, а сама спускаюсь в его квартирку. Если в дверь кто-то звонил, я сигала за диван и сидела там тихо-тихо, как мышка. Так велел Карамазов. «Никто не должен видеть, что ты у меня. Это может повлечь нежелательные слухи. Твою жизнь они, скорее всего, осложнят, но мое существование сделают и вовсе невыносимым, а мне бы этого очень не хотелось». Я, как обычно, ничего не поняла из его выступления, только фыркнула:
— Типа, сейчас у меня жизнь простая?
Карамазов в ответ промолчал.