Страница 47 из 125
В голосе Гены звучало нескрываемое удовлетворение. «Чем мог, помог», – говорила его интонация.
— Как ты себе это представляешь? – устало спросил Симонцев. Он даже не рассердился на Генкин идиотизм.
— Да, Геныч, фантазия у тебя покруче, чем у Жюль Верна..
— У вас, что ли, идеи получше есть? Завтра Кабан припрется, а мы тут как эти. Мне-то чего. А Саньке амба. Он ему эту антенну знаешь куда засунет..
Дав таким образом Симонцеву дополнительный материал для размышлений, Гена пробурчал что-то и захрапел.
— Кабан прижимистый, пожалеет приемник, – утешил Макар.
* * *
Засыпая, Саня решил, что соврет, будто хотел тщательно протереть пыль с радиоприемника. Но когда утром хмурый Кабан пинком открыл дверь в подвал, заготовленные объяснения вылетели у Симонцева из головы. За братом жался к стенке Чума, и стало ясно, что пыль не прокатит.
Зато от страха в Сане прорезался артистизм. Он взглянул на Кабана глазами Даньки из «Неуловимых мстителей» – с честной наивностью. И когда Кабан разинул пасть и заорал, какого лешего они лапали его радио, Саня недоумевающе проговорил:
— Дядь Дим, я фурункул сводил.. Просто сучков-то под рукой нету, а антенна – она на сучок здорово похожа, только металлический. А чего, нельзя было? Вы извините тогда, дядь Дим. Я как лучше хотел. И фурункул, кстати, рассасывается, – добавил он, разглядывая локоть.
Кабан осведомился, что за бредятину он несет. С тем же серьезным задумчивым выражением лица Симонцев пересказал про безымянный палец, и про боль, которой больше нет имени, и про поплевать через левое плечо.
Это была такая дичь, глупее которой трудно придумать.
Именно поэтому она сошла за правду.
Кабан рассмотрел нарыв, заставил повторить заговор и пригрозил, что если у приемника после симонцевских манипуляций антенна отвалится, Саня ему все отработает до копейки.
— Конечно, отработаю, дядя Дима, – все с тем же простодушием заверил Симонцев. – Вы простите, я правда не знал, что нельзя.
— А антенну-то зачем выдвинул?
— Ну, я же пальцем по ней водил. Как не протереть-то потом?
— Ну ладно, – поутихнув, сказал Кабан. – Учтите все на будущее: личные вещи мои находятся в полной неприкосновенности. Ясно? В неприкосновенности!
Мальчики мыли личную тарелку Кабана, стирали его личное белье, перестилали его личную постель и оттирали грязь с подошв его личных тапочек. Но все трое в один голос понятливо сказали: «Само собой, дядь Дим!» А Илюшин добавил: «Личное – это святое».
Чума плюхнул на пол коробку с завтраком. Братья вышли. Гена простер руку над бутербродами и термосом и пробубнил:
— Заговариваю все двенадцать болей, все двенадцать хворей, чаек святой, золотой, нас сохрани, от сглаза убереги, обойдет нас беда, да будет так всегда.
— Да будет так всегда, – повторил Симонцев.
— Да будет так всегда, – эхом откликнулся Макар.
Гена уставился на них. Илюшин молча разлил чай, Саня взял свой бутерброд и с аппетитом откусил.
— Надеюсь, хоть сегодня обойдется без загадочек, – сказал он с набитым ртом.
* * *
К чему Симонцев так и не смог привыкнуть, так это к безделью. Его до глубины души поражало, что в перерывах между страшными играми Чумы и дежурствами его сокамерники могли часами просто валяться на койке. Дремать. Почесывать ногу. Гена расчесывался вдохновенно, как обезьяна. «До крови раздерешь – тебя Кабан лечить не будет», – замечал Илюшин.
Макар много рисовал. Но бессистемно и без всякого прогресса. Симонцеву со временем начало казаться, что в некотором отношении рисование Макара эквивалентно почесываниям Рудного.
Наконец, оба с удовольствием пели по вечерам. Макар начинал отбивать ритм. «Задумывая черные дела, – вкрадчиво подводил он голосом так, что Сане становилось не по себе, – на небе ухмыляется луна, а звезды будто мириады стрел». Гена подключался к куплету, и оба хором в полный голос орали: «Я же своей рукою! Сердце твое прикрою! Можешь лететь и не бояться больше ничего!»
Еще пели Цоя и песни из мультфильмов. На этом пересечение музыкальных пристрастий у Макара и Гены заканчивалось. Иногда Макар принимался за Высоцкого. «Все равно я отсюда тебя заберу во дворец, где играют свирели», – выводил он с такой тоской, что сжимало сердце. Кроме Высоцкого, Илюшин знал бессчетное количество блатных песен. Он знал про воркутинский снег, про столыпинский вагон, про судьбу воровскую, про наколки-наколочки, черную ленточку, безноженьку, про взяли честного вора, взяли суки-мусора и прости-меня-ты-мать-родная. Гена неизменно просил его исполнить песню, в которой была строчка «Раньше были подвиги в моде беспримерные, а теперь заместо них сиськи безразмерные», но Макар соглашался редко. Одному ему петь было неинтересно.
С появлением Симонцева их повседневная рутина стала меняться.
Во-первых, календарь. Илюшин посмеивался над упорством, с которым Саня заносил в свою скрижаль дни и даты. Однако со временем признал, что в этом есть смысл. Правда, никто из них пока не мог сказать, какой именно.
Во-вторых, Саня быстро подметил, что в подвале он слабеет на глазах. Тренировки с кастрюлями и прочими предметами, которые Чума использовал вместо мяча, не слишком помогали. Невзирая на подколки Макара и Гены, он стал каждый день отжиматься, махать руками и приседать.
Первым к нему подключился Рудной. Глядя, как они вдвоем переваливаются на корточках, точно утята, круг за кругом по периметру камеры, Макар хохотал до слез. По утрам стал поднимать их фразочкой: «На парад карликов – стано-вись!»
А через пару недель присоединился к ним.
— Нет сил больше смотреть на ваш идиотизм. Пора его возглавить!
Теперь топали по-утиному втроем. Отжимались от стенки и от пола. Приседали, гнулись на мостике, крутили «мельницу», выпрыгивали из приседа.. Планировали упражняться с грузом, но где было его взять?
— Может, раковину оторвать? – предложил Рудной. – Я могу!
— А может, башку твою? – в тон ему предложил Макар. – Без башки ты обойдешься, а без раковины трудновато будет.
Серьезный минус тренировок, как выяснилось вскоре, заключался в том, что мальчики потели. Кабан водил их в душ дважды в неделю. «Помывочная» находилась в том же подвале, в дальнем конце коридора. Это было холодное помещение с поддоном, над которым свисал душ на дряблом шланге. Мылись по-армейски: намылился, смыл, растерся – и бегом обратно. Три полотенца Кабан выдавать жмотился, вытирались одним. Так что каждый раз чередовались, кто пойдет первым, а кому достанется вымокшее полотенце.