Страница 120 из 125
Все трое переглянулись. Упоминание о телогрейках отчего-то сделало потенциальный побег пугающе близким и реальным. Саня вдруг по-настоящему осознал, что уже этим вечером они могут оказаться на свободе. По лицам друзей он видел, что они чувствуют то же самое.
— Елы-палы, неужели дядьку увижу.. – проговорил Генка.
— Цыц! – неожиданно резко сказал Макар. – Сглазишь, болван!
— Морду ему набью..
— За то, что он с тобой сделал, убить мало, – тихо сказал Симонцев.
— Не, убивать – это не по-христиански.. Да и посадят. Ну нафиг.
— Телогрейки, – сказал Илюшин, нервно нарезая круги по камере. – Телогрейки-телогреечки.. А обувь?
Почему-то про обувь они не подумали.
— Калоши придется, – сказал Симонцев.
— Паршиво. В них не разбежишься.
— В коридоре кеды валяются, можно зашнуровать потуже..
— Генке подойдут, у него лапа здоровая..
— Я чего, я вообще босиком могу!
Они говорили негромко, будто их могли подслушать из-за двери.
В их жизни, где ни у кого не было другой одежды, кроме двух драных футболок, трико и самосшитых трусов из грошовой ткани, телогрейки представлялись чем-то вроде скафандров. Предстоял выход в открытый космос.
Отсчет пошел.
Симонцев взглянул на товарищей. С Макара слетело его вечное шутовство. Он то и дело принимался нервно посвистывать, но спохватывался и замолкал. Генка теребил зуб, подвешенный на шнурке.
Саня глубоко вдохнул.
— Сколько времени до ужина?
— Час пятнадцать, – отозвался Макар.
Саня и сам это знал, но должен был сверить внутренние часы.
— Это если Чума не собьет режим. Завтрак-то задержали.
— А обед был вовремя.
— Все равно. Давайте уже с луковицей начнем..
Они распотрошили тайник. Саня зачем-то взвесил в ладони кирпич и опустил на застеленную кровать. Они уселись кружком на ковре. Подсохшую тыкву положили рядом, и Генка протянул луковицу.
— Кто первый?
Саня взял луковицу и обвел их взглядом.
— Ну что, начали?
Макар кивнул и даже ухмыльнулся:
— Давай, потроши Бориса.
Симонцев ловко ободрал луковицу от шелухи. Генка с хрустом откусил пол-луковицы и выплюнул в ладонь. Оставшуюся половину они с Макаром разделили по-братски.
Каждый принялся тщательно жевать, откусывая по небольшому кусочку. Илюшин морщился и кривился, у Сани текли слезы. Только Генка жевал спокойно, словно это было яблоко.
Жеваную кашицу они сплевывали в тканый мешочек. Когда-то это была наволочка. По камере распространился острый запах.
Теперь глаза слезились у всех троих.
Генка взял мешочек с измельченной луковицей и принялся выжимать над тыквенной плошкой. Потек мутный сок.
— Ого, три ложки, – восхитился Макар. – Не зря погиб Борис.
— Зря или нет, это мы еще посмотрим..
Но Саня тоже обрадовался, увидев, сколько жижи удалось нацедить.
— Макар, долго еще?
— Сорок минут.
Эти сорок минут тянулись невыносимо. Саня грыз ногти, сидя на койке. Макар кружил по комнате. Напряжение сгущалось с каждой секундой. Всем троим казалось, что вот-вот распахнется дверь и что-то произойдет. Ввалится Кабан. Или они оба, Кабан с Чумой. Или что еще случится, но совершенно точно – не то, что они запланировали.
— Пятнадцать минут, – сглотнув, сказал Илюшин.
Он старался держаться хладнокровно. Но в нем прорезались блатные повадки, а черты лица заострились, придавая Макару сходство с крысенышем. Мальчик из интеллигентной семьи, за которого Саня когда-то принял Илюшина, исчез без следа.
Гена встал и начал разминать кулаки.
Саня осторожно, чтобы не расплескать луковый сок, долил в плошку воды. На выходе из туалета он споткнулся и чуть не упал. Макар зашипел сквозь зубы нецензурное. Но Симонцев устоял.
— На! – Он сунул плошку Илюшину.
Десять минут.
Он взял свое оружие, кивком приказал Генке отойти и отправил болу в полет. Три круга. Четыре. По верху, по низу. Кирпич летел как обычно, все было в порядке, да и с чего бы ему лететь не так, если Саня тренировался каждый день.. Но ощущение, что вот-вот случится что-то ужасное, не отпускало.
«Ссыкло, – обозлившись, сказал он себе. – Что ты панику наводишь, нюня. Или делай, или отменяй все к чертовой матери».
— Мужики, – вдруг басовито позвал Генка, и эти «мужики» прозвучали так смешно, что Саня прыснул. – А если это.. А вдруг придется разделиться? Надо бы решить, где встречаемся.
Илюшин ошеломленно уставился на него.
— Геныч, что ты несешь? Как это – где встречаемся? Мы что тебе, блин, в метро?
Рудной поскреб затылок.
— А-а, ну да, – растерянно согласился он. – Чот я не подумал.
— Ген, ты сейчас лучше вообще не думай, – мягко попросил Саня. – Просто делай, о чем договорились.
Пять минут. Чума всегда был точен. У Сани как-то странно забурчало, заворочалось в животе. Он провел пальцами по шероховатой поверхности кирпича. Это его немного успокоило.
Шаги на лестнице услышали все. Саню вдруг отпустил мандраж, гнусное бурление тоже выключилось. В голове наступила необыкновенная ясность, словно его облили ледяной водой. Он подумал: если все пройдет, как они задумали, эта дверь сейчас откроется для него в последний раз.
Она столько раз распахивалась. И всегда он ждал – иногда с ненавистью, чаще – со страхом, в последнее время – с равнодушием.. Но впервые – с предвкушением. И огромным желанием, чтобы за ней оказался Чума.
— Погнали, – хрипло сказал он.
— С богом, – отозвался Генка.
Илюшин промолчал. Пока проворачивался ключ в двери, он по-кошачьи перетек в центр комнаты. Генка забился в дальний угол. Саня встал в шаге от угла ковра. Они долго спорили, но в конце концов решили, что это лучшая позиция. Макар успеет уйти из-под удара, а Симонцеву хватит расстояния для броска.
Дверь распахнулась. Сердце у Сани ухнуло в живот и там, в животе, перестало биться на целых две секунды, до тех пор, пока он не увидел в проеме огромную фигуру.
Чума был один.
На Саню навалилось такое облегчение, словно у них уже все получилось. Чума был один, он наклонился, поднял с пола коробку, из которой пахло картошкой – точно, он же начистил в обед ведро картошки! – вошел и неторопливо опустил ее у двери.
Все-таки интуиция у Чумы была звериная. Он застыл, обводя мальчиков подозрительным взглядом. Несколько жутких мгновений всем казалось, что он сейчас попятится и выйдет.
Положение спас Илюшин.
— Ого, картофан! – непринужденно сказал он. Саня не смог бы сыграть такую естественную радость, даже если бы ему пообещали сразу переместить его домой. – С чем сегодня картошечка, Стасик?