Страница 106 из 125
— Кто-то хоть что-нибудь вообще замечает, кроме меня? Ну я так и полагал. Подайте мне пиццу, мои верные.. э-э-э.. пицценосцы! Разрешаю вам облизать коробку!
Макар засмеялся сквозь слезы.
— Величайшим повелением я объявляю войну ублюдкам, которые говняют пиццу ананасами! – Саня потряс невидимым мечом. – Жгите их! Крушите их! Запихайте им ананасы в дупло!
— А-а-а-а! И кетчупом сверху!
— Даешь кровавую баню!
Гена открыл дверь и остановился на пороге, пораженный зрелищем. Ему в спину воткнулся Чума. Илюшин и Симонцев хохотали, как безумные, брыкались и выкрикивали что-то невразумительное. Увидев Рудного, они попытались успокоиться. Но оба то и дело всхлипывали и с трудом переводили дух.
На Генку навалилось облегчение. Когда он уходил, Симонцев был полупрозрачный. Казалось, посмотришь на просвет – и через него будут видны стены. В глубине души Рудной не был уверен, что, вернувшись, застанет его в живых. Теперь же рядом с Илюшиным сидел совершенно нормальный пацан, даже с румянцем на впалых щеках.
— Я бы уже сожрал что-нибудь, – непринужденно сообщил Симонцев. – Стасик, голубчик, изобрази нам полдник! Что мы желаем на полдник?
— Окрошку, – подключился Макар.
— Кулебяку, – неожиданно для себя выпалил Генка.
— Значит, кулебяку с окрошкой, – решил Симонцев.
И все трое захихикали как дурачки.
Чума ничего не сказал. Он молча попятился, словно боялся, что это его сожрут, и они слышали, как он запирает дверь сначала на ключ, а потом задвигает засов.
* * *
Спроси кто-нибудь Симонцева, хочет ли он вернуться к прежнему состоянию, Саня даже не понял бы, о чем речь. Он не помнил себя прежнего. Только отдельные черты: глуповатость, наивность.. Неосторожность.
Календарь уверял, что он провел у Кабана и Чумы шесть месяцев. По его субъективному времени прошло около шести лет.
Он ожидал, что Кабан станет припоминать ему попытку убийства брата, а сам Чума примется мстить. Эти мысли не вызывали в нем ровным счетом ничего. Он больше не боялся боли. Не боялся страха. Воспоминание о земляной яме вызывало в нем не панику, а пьянящее воодушевление. Приведи его Чума в сарай – Саня плюнул бы ему в лицо и спрыгнул бы в могилу.
Но в сарай их больше не водили.
Жизнь вернулась на круги своя быстрее, чем он мог вообразить. У Кабана все было просто. Живой? Значит, способен постирать белье и отдраить полы.
Что касается Чумы, с таким же успехом Симонцев мог тыкать в него не ножом, а зубочисткой. Саня не наблюдал никаких последствий своего безумного нападения. Перевязывая сам себе раны, Чума охал и кряхтел, но было ясно, что ему не больно и не страшно. Отныне их с мальчиком объединяла общая тайна. Чума ни словом не обмолвился брату про дохлую крысу. А Саня держал язык за зубами. Между ними установилось молчаливое взаимопонимание. Скажи ему кто-нибудь о таком месяц назад, мальчик решил бы, что над ним издеваются. Молчаливое взаимопонимание – с Чумой?!
И все же это было так. Чума, не выражая этого ни словом, ни поступком, признавал, что был неправ. Совесть его – если только к Чуме была применима такая нравственная категория – оказалась нечиста. С некоторых пор Саня знал это так же точно, как определял время. Просто знал – и все.
Ему приходилось напоминать себе, что это имеет значение. Что он должен радоваться. Или хотя бы чувствовать удовлетворение.
И вот с этим было сложно.
Временами он совсем переставал что-либо ощущать. Словно кто-то обезболивал его душу. Рано или поздно чувства возвращались, но Саня отчетливо понимал, что испытывает не то, что должен. То, что раньше его пугало, теперь вызывало смех. Он смотрел со стороны на приключения маленьких глупых человечков, запертых в цементной яме, как мог бы смотреть мультфильм – не вовлекаясь и не переживая. Иногда тревога за Генку или Макара брала верх над бесчувственностью. Но ко всему, что касалось его самого, он приобрел пугающее равнодушие.
Особенно к тому, что было связано с плотским.
Он, Саня Симонцев, больше не был равен своему телу. Эти руки, ноги, торс, голова стали не более чем коробкой, в которую его заключили. Он оценивал себя, будто компьютерного персонажа. Кости слишком хрупки, мускулатуры недостаточно.. В целом нелепое и слабенькое тельце. Иногда Макар заставал его за странным занятием: Саня с озадаченным видом шевелил пальцами или сгибал и разгибал руку, словно пытался вспомнить, как функционирует телесная механика.
Зачем вообще он принимает участие в процессе жизни? Все это довольно глупо. В одно отверстие погружается еда. Из другого выходит переработанной. Ни красоты, ни смысла.
Абсолютно все, что творилось с ними, выглядело в этом ракурсе на редкость абсурдно. Дурацкое кино, придуманное и воплощенное идиотом.
Но одно из его качеств осталось почти неповрежденным.
Способность удивляться.
Поэтому, обнаружив, что отмычку от лекарственного ящика перемещали, Симонцев удивился.
Он хорошо помнил, в каком положении скрепка упокоилась посреди трещины, прижатая календарем с котятами. Теперь она была сдвинута.
* * *
— Макар, ты в ящик лазил?
Илюшин вопросительно поднял брови:
— В какой ящик?
— С таблетосами. Кто-то брал отмычку.
— Э-э-э.. Нет. На фига мне?
— Не знаю. Но кто-то ее трогал.
— Уверен?
— Абсолютно.
Илюшин покрутил свой вихор и озадаченно посвистел.
— Надо Геныча спросить, – без особой уверенности сказал он.
Симонцев усмехнулся.
— Ну давай спросим, конечно..
Оба прекрасно понимали, что Рудному отмычка не нужна. Что он с ней будет делать? В ухе ковырять? Да он за свою жизнь, кажется, даже таблетки аспирина не выпил.
Значит, до отмычки добрались либо Чума, либо Кабан. Скорее, последний. И придумал какой-то разоблачительный план, раз не выкинул ее, а оставил на месте.
Саня прислушался к себе, но не обнаружил ни тревоги, ни беспокойства. План так план. Они с этим разберутся.
— И чего он тогда ждет? – пробормотал Илюшин.
Саня без труда читал его мысли. Макар думал о том же: Кабан нашел скрепку, понял, что это такое, и расставляет ловушки.
— Первомайской демонстрации!
— Шниферы всех стран, объединяйтесь?
— Шнифер-шифер-электрокалорифер! – пропел Симонцев. – Что еще за шнифер?
— Не суть, – отмахнулся Макар. – Хочешь сказать, последний парад наступает?
— Врагу не сдае-отся наш гордый хомяк!
Они теперь постоянно несли абракадабру, начав с любого места и подхватывая друг за другом.
— Кабан шкуру спустит с гордого хомяка, – без улыбки сказал Макар.
Симонцев пожал плечами: