Страница 104 из 125
Глава 10 Мальчики
— Сука, мразота! Тварь тупая! Дебил!
Каждое слово Кабан перемежал отборным матом. Мат был первым, что Саня услышал, очнувшись. Ему показалось, что у него хрустнула грудная клетка, на которую ритмично давил Кабан. Но потом в горле что-то забулькало, и ему стало не до этого.
— Твое счастье, болван! – Кабан похлопал мальчика по щекам, и тот каким-то образом догадался, что слова адресованы не ему. – Вроде ожил.
Саню снова перевернули, потрясли, как мешок, и из него посыпалась земля. Одновременно включилось зрение. По глазам словно бритвой полоснули. Он не успел ничего осознать толком – его начало неудержимо рвать.
Симонцеву неоткуда было знать, что спас его Илюшин. Когда Чума с умиротворенным видом спустился вниз без мальчика, крутя веревочку на пальце, Макар поднял такой крик, что донеслось до ушей Кабана, вернувшегося с работы раньше обычного. Тот спустился в подвал и обнаружил, что орут уже двое: Макар и Гена. Кабан мгновенно понял, что произошло. Чума был один. Наверху мальчика тоже не было. Оставалось неясным одно: где тело.
В эту минуту Кабан еще мог махнуть рукой на происходящее. Но Илюшин нанес расчетливый удар. Он перестал орать, холодно взглянул на него и сказал:
— Ну, сам тогда загадочки отгадывай. И постель свою тоже сам стирай. Нам без Санька неинтересно.
Лег на койку, отвернулся к стене, и за ним то же самое сделал Рудной.
Кабан скрипнул зубами, влепил брату подзатыльник, и тот, виновато хлюпая, рванул наверх.
* * *
Саня стоял на карачках. Из него выходили желчь и вода.
— Я те где щас третьего возьму, недоумок? – выговаривал где-то рядом Кабан. – Делать мне больше нечего, как дружбанов тебе подгонять! Я нам еду обеспечиваю! Вкалываю как проклятый. Ты, козлина, чьи харчи потребляешь? А? Отвечай давай!
Звук удара. Хныканье.
— Тво-и-и, Ди-и-ма!
— На голодном пайке будешь сидеть у меня, мразь! Кто тебе разрешал вещи ломать? А?
— Я только урочек ему.. Маленький.. Мы же с тобой так делали!
— Мы с тобой, осел недоразвитый! Мы с тобой, вместе! А не ты один! Ты! Здесь! Ничего! Решать! Не можешь! Понял?
Откуда-то донесся всхлип. Саня смог разлепить веки и разглядел в бесконечной дали огромный живой мешок, скорчившийся возле стенки сарая.
— А он меня-а-а ножо-ом! – провыл сквозь слезы Чума, наконец-то вспомнив, за что наказывал мальчика. – Тык сюда! И вот сюда! Тыкнул! Больна-а-а!
— А ну покажь.
Узнай Кабан раньше, что произошло, он оставил бы мальчика в могиле. Но сейчас, когда Симонцева уже вытащили, закапывать его обратно было глупо. К тому же его обеспокоили слова Илюшина про бойкот. «Пацанов-то ведь может и переклинить, – размышлял он. – Ударит моча в башку – и чего? Новых тогда ловить?»
Ему было совершенно не до этого. В делах возникли кое-какие сложности. Надо было все разруливать, а не обновлять коллекцию Стасовых игрушек.
Он вернулся к Симонцеву, который копошился в земле, пытаясь подняться.
— Слышь, ты, зомби.. Еще раз Стасика обидишь, я тебя лично в выгребной яме утоплю, понял?
Саня зашелся в кашле.
Идти самостоятельно он не смог: руки и ноги у него ходили ходуном. Он отчетливо слышал перестук собственных зубов, словно кто-то встряхивал стаканчик с игральными костями, но воспринимал все отстраненно, как если бы все это происходило не с ним.
Последующие события плохо удержались в его памяти. Он смутно помнил, что его окунали в воду, хотя маловероятно, что Кабан уступил ему свою ванну. Потом брел по лестнице, но не вниз, а вверх. В него вливали горячее – то ли бульон, то ли чай. Он разбирал слова, но не понимал их смысла. Одежда прилипала к телу. Ее касания были непривычны.
Футболка, еда, окружавшие его люди были примерно равнозначны по смыслу. Все они значили очень мало. Однако он по инерции куда-то двигался, терпел чужие прикосновения, наблюдал, как на него напяливают кофту и трико, хотя, с его точки зрения, этот процесс ничем не отличался от облачения в штаны замороженного минтая из холодильника.
Потом ему стало очень холодно – так холодно, что даже жарко. Его подхватила и понесла жадная волна – туда, где ждала гигантская черная луна с брюхом, набитым мягкой травой.
* * *
Жар не спадал трое суток. Позже Рудной признался, что к концу второго дня Илюшин сказал: «Все, не жилец».
Они с Генкой несли вахту, сменяя друг друга. Вливая воду в пересохший рот. Обтирая исхудавшее тело влажными тряпками. Три дня их не трогали ни Кабан, ни Чума. Старший приносил еду и уходил, ничего не спрашивая. Младший отлеживался после побоев.
Устав от нытья Илюшина, выпрашивающего жаропонижающее, Кабан назидательно сказал:
— Классику знать надо. Гоголь все верно сказал. Человек простой: если умрет, то и так умрет, а если выздоровеет, то и так выздоровеет. Твой корешок сам виноват. Кидался на человека с ножом.. Ну что это такое! Бог, ребятки, – он ведь не фраер, он все-о видит.
На третью ночь Илюшина разбудил какой-то шум. Генка сидел возле койки Симонцева, простерев над ним ладонь, и бормотал:
— Будь, моя закуска, свята, крылата, на добро и здоровье богата..
— Спи уже, каннибал, – сказал Макар и перевернулся на другой бок.
* * *
Утром четвертого дня Симонцев проснулся здоровым.
После трех дней голодания его шатало, но в голове установилась хрустальная ясность. Он посмотрел на койки, где свалились без сил Илюшин и Генка. Оглядел свою камеру. Дошел до туалета, щелкнул выключателем, и только обернувшись, понял, что проделал весь путь в кромешной темноте.
Было около шести утра. Скорее, без десяти шесть. Откуда-то ему точно было известно, который сейчас час. Это знание было как встроенная программа. Саня немного подумал и скорректировал: без четырех минут.
Он напился воды из-под крана, умыл лицо. Поднял глаза, точно хотел изучить свое отражение в зеркале.
Таким его и застал Илюшин, которого разбудил тусклый свет. Симонцев стоял, упершись ладонями в раковину, и что-то пристально разглядывал в непроницаемой серой бетонной стене.
— Сань, – почти испуганно позвал Макар.
Тот медленно обернулся и несколько мгновений смотрел на него так, словно видел впервые. В этот миг Илюшину пришло в голову, что с их другом произошло что-то необратимое и исправить это не сможет никто.
Но Симонцев слабо улыбнулся и сказал:
— Слушай, из меня какая-то водица течет, прозрачная.
— С кровью?
— Не-а.
— Ну и нормально. Что из тебя еще должно течь? Ты три дня не жрамши. Пошли, тебе отсыпаться надо.