Страница 17 из 24
Глава 17
(от лица Марины)
Холод пробирает до костей. Стою у выхода из метро, укутанная в пальто, с телефоном в руке, как с последней связью с реальностью. Аня должна была быть здесь десять минут назад. Потом — пятнадцать. Теперь — уже почти сорок.
Набираю её снова. Абонент не доступен. Гудков нет.
Сердце уже не стучит — оно просто давит. Грудная клетка сжата, как будто кто-то вцепился в неё изнутри. Люди мимо проходят, смеются, бегут по делам. У них — жизнь. А у меня — тревога, липкая и тяжелая, как грязь на подошвах.
— Ответь, Аня… — шепчу, как мантру. — Только ответь.
Знаю, что-то случилось. Я это чувствую каждой клеткой. Мы связаны теперь иначе — страхом, правдой и общей целью. И если бы с ней всё было нормально, она бы уже… уже написала.
Опускаюсь на скамейку, руки трясутся. Телефон в пальцах. Ещё один вызов. Пустота.
(от лица Ани)
Свет режет глаза. Запах сырой и противный.
Голова гудит. Всё тело ноет. Руки связаны пластиковыми стяжками — грубо, по-жестокому. Кожа изрезана, кровь под ногтями. Губа — разбита, соль на языке.
Я в каком-то ангаре. Высокий потолок, железные балки, обшарпанные стены, тусклый прожектор над головой. На полу пыль и старые тряпки. В углу — металлический стол, будто из старой лаборатории. Окна — матовые, почти не пропускают свет. Где-то снаружи гудит что-то большое и громкое, а за стеной лает собака.
Шаги. Твёрдые, уверенные. Игорь.
Негодяй выходит из тени. На нём кашемировое пальто. Он не торопится. Не суетится. Он — как всегда. Чист. Холоден. Контролирующий.
— Привет, любимая, — говорит он, будто мы в квартире, на кухне, за чашкой чая.
Смотрю ему в глаза.
— Ты больной. — Возможно, — он улыбается. — Но я жив. А вот ты, Аня… сейчас в подвешенном состоянии. Это между жизнью и последствиями.
Он обходит меня по кругу. Пауки на потолке — меньше, чем паутина, которую он сплёл.
— Зачем? — спрашиваю. — Зачем это всё? Я ничего не сделала, чего бы ты не заслужил.
— Ты сделала худшее, — он опускается на корточки. — Ты перешла границу молчания. Ты полезла в схемы, в сделки, в документы. Ты решила, что можешь стать судьёй. А ты всего лишь… женщина, которую я выбрал однажды для того, чтобы она была просто мне верна.
— Ты использовал меня. И десятки других. Превратил в прикрытие. Ты не человек, Игорь. Ты гниль, прикрытая галстуком.
Он смотрит. Ровно. Без эмоций. Как на муравья.
— Я предупреждал тебя. Много раз. Сначала ласково. Потом — жёстко. Теперь — серьёзно.
Он вытаскивает телефон, показывает мне экран. Моё фото. Из редакции. Из дома. Из метро.
— Я знаю, где ты была. С кем. Кому показывала документы. У меня всё под контролем.
— Ошибаешься, — говорю я тихо. — Уже нет. Всё ушло. Всё передано. Если со мной что-то случится — каждый, кто имеет хоть каплю совести, узнает правду.
Он прищуривается. Садится на металлический ящик напротив.
— Ты думаешь, тебя спасёт статья в дешёвом интернет-издании?
— Нет, — отвечаю. — Меня спасёт то, что я больше не боюсь тебя.
— Это... — он склоняет голову, — красивая фраза. Прямо как из интервью перед смертью.
Не моргаю. Он ищет в моих глазах страх. А находит — камень.
— Убей меня, если хочешь, — произношу. — Но тогда знай: ты не избавишься от меня. Потому что после этого ты станешь вирусом. Медийным. Разносимым. Безжалостным.
Тишина. Он отводит взгляд. Встаёт. Подходит ближе. Смотрит сверху вниз.
— Надеюсь, ты хороша в шахматах, Аня. Потому что сейчас ты только что сделала ход, который превращает эту игру в открытую войну.
Он уходит. Дверь захлопывается. Щёлкает замок.
Остаюсь одна. В сыром вонючем ангаре. Связана, но не сломлена.
(от лица Марины)
Уже почти вечер. Веки тяжёлые, будто за день не раз моргала. Пальцы мёрзнут. Внутри — пустота и злость.
Я уже не знаю, куда бежать. Осталась только надежда, что она… просто исчезла по бытовой причине. Но я в это не верю.
Вибрация. Телефон.
Номер скрыт.
Сообщение. Открываю.
Фото.
Аня. Сидит на полу. Руки связаны за спиной. Губа разбита. Взгляд — в камеру. Холодный. Полный огня. Фон — серый металл. Та самая куртка на ней. Я узнаю. Это не фальшивка. Это она.
Подпись: «Успокойся, или закончишь, как и она».
Хватаюсь за перила у перехода. Холод в крови. Вкус стали на языке.
И понимаю: дело пахнет жареным.