Секреты

Но время настигает нас, и я поправляю её выбившиеся каштановые пряди, когда она слезает с меня, стягивая платье с липкой кожи и забираясь под одеяло. Она небрежно набрасывает простыню на тело, прикрывая грудь, но обнажая бёдра. Я уже прикрылся боксерами и джинсами и провожу кончиком пальца вверх и вниз по её бедру.

Это чувствуется чертовски сюрреалистично — иметь её так. Я провёл лучшую часть года, стараясь держаться от неё подальше из страха, что она будет испорчена. Но, возможно, у Ричарда действительно нет планов на неё. Возможно, он забыл, что её приглашение всё ещё в силе.

После того как я открыл ей правду, её интерес к вступлению засел во мне, так что меня не должно шокировать, когда она вдруг говорит:

— Ты так и не сказал мне, как вступить.

Но это, блять, шокирует.

Я выравниваю дыхание и говорю ей:

— Что бы ты ни думала — не надо. Пообещай мне, что даже не будешь рассматривать эту идею.

Когда её глаза блуждают по моему лицу, я беру её за запястье, обнажая чувствительную кожу, подношу к губам и целую. Она улыбается от прикосновения, но её глаза кажутся рассеянными, когда она говорит:

— Я обещаю.

— Скажи мне, о чём ты думаешь, — бормочу я, убирая прядь волос за её ухо.

— Я думала, что тот мужчина сказал, что я… проценты.

Её слова заставляют моё сердце биться быстрее.

— Я могу только молиться, чтобы он забыл об этом. С тех пор как ты ушла в тот день, об этом ни разу не упоминалось.

— Почему ты так боишься его?

Тщательно подбирая слова, я говорю:

— Он может быть просто человеком, но есть люди, которые отомстят за него, прежде чем ты даже подумаешь об этой идее. Убьёшь его — и получишь армию людей, которые покончат с тобой. Он неприкасаем, а мы просто его приспешники. Пойти против того, чего он хочет, значит вступить в битву, которую мы обречены проиграть.

Она кивает, обдумывая эту мысль.

Во время её отвлечения я оглядываю её спальню, замечая обилие пушистых подушек, изящную мебель и одежду, небрежно разбросанную по офисному стулу. Мой взгляд падает на рамку с фотографией на её столе, и я чувствую укол вины, когда замечаю десятилетней давности фото её и её брата.

Она всё ещё многого не знает.

Раз уж он у меня на уме, я спрашиваю:

— Как долго ты знала, что это был я в комнате твоего брата?

Этот вопрос мучил меня с тех пор, как она объявила об этом после первой встречи с Ричардом. Она ничего не говорила, никогда не подавала признаков, что знает, что это был я. Даже не спрашивала.

Она натягивает одеяло выше на грудь.

— Думаю, с того момента, как я увидела тебя. Но это подтвердилось, когда я увидела ваше совместное фото. Я отказывалась думать об этом, надеясь, что ты признаешься сам… но ты так и не сделал этого.

Моя грудь сжимается от резкого вдоха.

— Я искал… кое-что. Связанный клятвой молчания.

Она медленно кивает, и я предполагаю, что она собирается допросить меня дальше. Вместо этого она возвращается назад и говорит: — Расскажи мне об обществе.

Расслабившись, она подтягивает колени к груди, прижимает щёку к коленной чашечке и смотрит на меня, пока я говорю.

— Мы грабим крупнейшие сети по всему Лондону и Европе. Крадём искусство. Устраняем преступников, которых наш босс хочет устранить. Совершаем убийства, когда необходимо. Это небольшая цена за роскошь.

— Почему в твоём доме, когда я встретила тебя, было много женской одежды? — спрашивает она, её голос дрожит. — У тебя была девушка или что-то в этом роде?

Я усмехаюсь, наслаждаясь румянцем, распространившимся по её щекам.

— Нет, принцесса. У меня нет девушки. Они там… на всякий случай.

Она узнает больше об этом однажды — я уверен.

Она видимо сглатывает, и вместо того, чтобы исследовать эту тему дальше, она спрашивает:

— Как вы узнаёте, что люди, которых вы убиваете, — плохие?

— Не всегда. Но, проведя достаточно времени в этом деле, ты начинаешь чувствовать, что вокруг есть хорошие и плохие люди. Чаще всего мир кажется заполненным уродством.

Джиджи протягивает руку вперёд, проводя пальцем по татуированной коже на моей груди. Я вздрагиваю от прикосновения, когда она говорит:

— А что насчёт Грега? Он в этом маленьком домике, а твой дом не…

— Роскошь не всегда означает деньги, дизайнерскую одежду и трёхэтажный особняк. Я не уверен, что тебе рассказал Грег, но я думаю, что он так бунтовал в подростковом возрасте, чтобы досадить мне из-за моего выбора работы. Каждый раз очищать его досье — не дёшево. Мелкие преступления, за которые его ловили, со временем накапливались. Я платил, чтобы дать ему нормальную жизнь. В итоге оказался в долгу у своего босса и на работе, которая не была традиционной, чтобы платить по счетам.

— Я ничего из этого не знала, — признаётся она. — Мне так жаль, что он был таким, и тебе пришлось платить за все убытки.

Я пожимаю плечами, невозмутимый. Я пользовался роскошью, даже если она была не из моего кармана. Хотя бывали времена, когда у меня было больше денег, чем ума, пока Грег переживал трудные времена, отсюда и шикарные машины.

— У каждого есть свои причины оставаться. Энди любит материальные вещи. Он мог заработать кучу денег, только чтобы потратить их на безумную ночь в Вегасе или купить яхту, которой никогда не воспользуется. Однажды мы оба ушли в трёхмесячный запой по Филиппинам, нажираясь дешёвым пивом и прокисшим сидром. Тогда это было довольно весело, но стало смертным приговором, когда мы вернулись к своим обязанностям. — Я усмехаюсь про себя от воспоминания.

Когда я ловлю взгляд Джиджи, её глаза горят любопытством. В её радужках читается нетерпение без тени сомнения. Словно слова написаны у неё на лбу, краткое блаженство, когда она представляет, как может свободно тратить деньги и никогда больше не жить с родителями. Моё лицо почти мгновенно падает, но у меня есть её слово, её обещание, что она даже не будет рассматривать эту идею.

Из коридора доносится эхо движения, и тело Джиджи напрягается.

— Мне пора идти… — говорю я, хватая футболку и натягивая её через голову. Когда я поворачиваюсь обратно, её глаза расширяются, и я спрашиваю: — Ты в порядке?

Она колеблется, но в конце концов кивает.

Я предполагаю, что она боится, что кто-то застанет нас. Уверяя её, я говорю:

— Я выйду через окно.