Страница 694 из 708
– О, Аллах, за что ты послал мне этого сына шайтана? – взревел Исмаил‑ходжа. – Чтоб твоя шерсть выпала клочьями, а нос всегда чуял только вонючую рыбу! Чтоб твоя мать до конца дней своих мяукала на минарете! Чтоб твои когти превратились в глину! Клянусь Аллахом – я сниму твою поганую шкуру и продам как коврик для молитвы!
Исмаил‑ходжа сорвал с ноги войлочную туфлю с загнутым носом. Кот, очевидно, хорошо знал, что означает этот жест, так как в следующее мгновение исчез за открытым окном.
Исмаил‑ходжа заломил руки. Юнус согнулся пополам от хохота, а Принцесса посмотрела на меня с сочувствием.
«И с этими безмозглыми существами тебе приходится работать?» – прочитал я в её глазах.
Следующие четверть часа мы всей компанией ползали по лавке, собирая раскатившиеся камни. Захребетник веселился так, что у меня звенело в голове. Но «регент» и здесь ничего не показал.
«Идём в караван‑сарай, где останавливался Рахимов», – вздохнул я.
Караван‑сарай оказался заведением солидным: чистый двор, крепкие ворота, у коновязи под навесом – сытые ишаки и лошади.
Хозяин Касым‑бай, необъятный мужчина в цветастом шёлковом халате, услышав, что Рахимов погиб, прижал ладони к груди.
– Какой гость был! Вай, какой прекрасный гость! Тихий, спокойный. Чай пил, на счётах считал, бумажки писал, как стемнеет – спать ложился.
– А ещё что‑нибудь вы можете о нём рассказать? – без особой надежды спросил я. – Быть может, приходил к нему кто‑то? Или сам он куда‑то наведывался?
Касым‑бай задумался.
– Чтобы приходили к нему, такого не помню. А сам он перед тем, как в столицу ехать, вечера проводил в чайхане «Южная звезда» – что у Кривого арыка. Я даже обижался: у меня кушанья хуже, что ли? У меня и повар из самого Коканда! А он говорил: не сердись, мол, Касым, это моя традиция. Я в самый первый раз, перед тем как в Москву с товаром податься, в той чайхане сидел. И всё тогда распродал удачно, и покупателями обзавёлся, и заказов набрал. С тех пор завёл привычку – каждый раз перед отъездом туда ходить. Ремесло наше, сам знаешь, какое рискованное. Традиции нарушать негоже, а то удача отвернётся.
– Угу, – пробормотал я. – А далеко эта чайхана?
– Да в том и дело, что не близко! Через два квартала базар обойти, потом ещё вдоль арыка. И ведь ходил же, соблюдал традицию. И поди ж ты – всё одно помер!
Касым‑бай печально покачал головой.
«Чуешь, Миша, чем пахнет?» – рассуждал Захребетник, пока мы обходили базар.
«Чую, что солнце скоро закатится, а информации у нас ноль, – проворчал я. – Рахимов запросто мог ходить в эту чайхану только для того, чтобы соблюсти „традицию“, которую сам себе придумал. Более суеверных людей, чем торговцы, – поискать».
«Э, нет! Пешком по жаре полгорода протопать – это тебе не счастливую монетку в карман положить. На сей раз мы на верном пути, вот увидишь».
Заведение оказалось из простых: помост над арыком, вытертые ковры, десяток стариков за неспешным чаем. Чайханщик, худой и забегавшийся, на Принцессу посмотрел с неодобрением, а на мои вопросы отвечал уклончиво.
Гостей у него много, всех не упомнишь. Его дело – кушанья подавать, а не людей разглядывать.
Зато Юнус, уяснив задачу и потолкавшись среди посетителей, вернулся с добычей.
– Вон, – шепнул он, указывая подбородком, – сидит дедушка Бабахан. Он здесь, говорят, с утра до ночи торчит, тридцать лет уже. Всё видит, всё помнит. За чашку чая расскажет, что было, а за деньги – ещё и то, чего не было.
Дедушка Бабахан оказался древним стариком в халате и чалме, латанных столько раз, что определить первоначальный цвет не взялся бы даже Цаплин в лаборатории. При виде монеты, которую я задумчиво перекатывал в пальцах, глаза старика вспыхнули.
Дальше начался торг, и управление перехватил Захребетник. Они с Бабаханом торговались так, словно речь шла как минимум о приданом ханской дочери.
Дед воздевал руки к небу и призывал в свидетели луну и звёзды, что такие воспоминания дёшево не отдаются, ибо память – единственное богатство бедного старика. Захребетник отвечал, что за такие деньги Бабахан должен вспомнить не только Рахимова, но и Тамерлана лично, и пересказать наизусть все его беседы с каждым из визирей.
Зрители за соседними дастарханами одобрительно цокали языками – им, должно быть, не часто доводилось наблюдать подобное представление.
Наконец сошлись. Монета исчезла в недрах халата, и дед, понизив голос, заговорил:
– Рахимов‑бай – серьёзный человек, солидный. Сидел обычно вон там, на краю помоста. Пил чай и глядел на воду. А потом приходил другой человек, подсаживался к нему. Но тот сидел недолго, выпивал одну пиалу и уходил. А иной раз и одну‑то не выпивал.
– Что за человек? – быстро спросил я. – Ты его знаешь?
Благодаря Захребетнику говорил я на понятном старику языке.
Дед пожевал губами.
– Не наш. Я здешних всех знаю. Халат на нём простой, борода обыкновенная, чалма всегда низко надвинута, так что лица не разглядеть. Но я, ака, на свете живу давно и вот что скажу: этот человек из воинов. Знаешь, как волка среди собак видно? Собака ходит и по сторонам глядит, а волк ходит – и все на него глядят, чтобы обойти подальше. Такие воины обычно при больших людях состоят. И приходил он к Рахимову по поручению того большого человека. Говорил, что велено, да уходил.
– А о чём они говорили, ты слышал?
– Обижаешь, ака! В мои годы – подслушивать? – Дед приложил руку к груди с видом оскорблённой добродетели, но ещё одна монета чудесным образом исцелила рану. – Тихо говорили, не слыхал, – вздохнул Бабахан. – Но ежели ты того человека отыскать хочешь, примету назову. Табак он нюхал! Достанет табакерку, постучит пальцем, понюхает – и опять спрячет.
– Хороша примета, – усмехнулся я. – Стоит двух монет. Наверняка этот человек на весь Самарканд один такой, нюхающий табак.
Бабахан надулся.
– Ай, ака, уши у тебя хоть и молодые, а слышат не те слова! Я говорю не про табак, а про табакерку. И вот таких в Самарканде я больше не видел – хотя живу на свете дольше многих стариков. Табакерка та – не тыквянка, как у простых людей, и не резной кости, как у богачей. Она особенная. Белая, гладкая, блестящая, а по верху – тонкий рисунок.
Я нахмурился.
– Белая и гладкая? Фарфор?
– Да, ака! – обрадовался верному слову старик. – Крошечная вещица, а сразу видно – больших денег стоит. В наших краях такие не делают, она из других земель привезена.