Человек государев. Окталогия

Глава 22 Красота требует жертв

Получив новый чин, я пригласил коллег в ресторан отпраздновать это событие. Сделать так посоветовал Захребетник.

«Это важный момент, Миша, такое нельзя упускать. Ты в столичном управлении без году неделя, а уже до коллежского асессора дорос! Отметить надо непременно, чтобы коллеги не подумали, будто ты зазнаёшься».

«И получение графского титула тоже отметить?»

«Э, нет, вот об этом болтать не стоит. Во‑первых, титула у тебя ещё нет, он только обещан. А во‑вторых, тогда уж придётся рассказать, за что ты его получил. О спасении великой княжны и прочих интересных подробностях».

Я мысленно застонал.

«Представляю себе реакцию Ловчинского! Уже вижу, как у него глаза загораются. Как он меня расспрашивает о княжне и прочих спасённых барышнях. Володя хороший человек, но когда речь заходит о женщинах, бывает просто невыносим».

«Вот именно. Так что о титуле помалкивай. А новый чин – дело обычное, тем более что и всех твоих коллег тоже повысили. Ты долго был в командировке, с сослуживцами давно не виделся. На работе вам болтать некогда, а кабак – отличное место, чтобы обсудить некоторые вещи в неформальной обстановке. Видишь, ты даже не знал, что у Ловчинского роман с Норд! Мало ли что ещё произошло за время твоего отсутствия? К тому же все эти люди тебе приятны. Посидите, поболтаете. Узнаешь, что тут интересного произошло».

Захребетника я послушался и ни секунды об этом не пожалел. Посиделки с коллегами в ресторане и впрямь удались. Цаплин, Колобок и Ловчинский расспрашивали меня о командировке на Урал и делились своими впечатлениями.

– Я, когда Оползнева увидел, поклялся себе, что пить брошу, – со смехом рассказывал Ловчинский. – В поезде за время пути у нас составилась компания в вист. Ну и выпивали, конечно, не без этого. А в последнюю ночь перед прибытием мне карта шла. И я на радостях до того нарезался, что с поезда не помню, как сошёл. Показалось, что моргнуть не успел – и вдруг уже перед Оползневым стою. Этой вот зелёной образиной, представляете? С меня хмель слетел в единый миг. Ну всё, думаю, допился! Белая горячка.

– А я, когда Оползнева впервые увидел, чуть в обморок не упал, – признался Колобок. – В молодости был чрезвычайно чувствителен.

– Очень хорошо вас понимаю, Пётр Фаддеевич, – покивал Цаплин. – Я себя тоже неважно чувствовал.

– А вам, Игорь Владимирович, передавал привет Никита Григорьевич Горынин, – вспомнил я. – Он назвал вас любознательным юношей.

– О, да, помню‑помню, – оживился Цаплин. – А ведь уже лет двадцать прошло. Как себя чувствует Никита Григорьевич? Постарел, должно быть?

– Гхм. Да не сказал бы. На вид ему и тридцати не дашь.

– Урал, – важно кивнул Колобок. – Там каких только чудес не бывает.

Это замечание мы пообсуждали и пришли к общему мнению, что в гостях хорошо, а дома лучше.

Я узнал, что у Колобка ожидается очередное прибавление в семействе, и он хлопочет о том, чтобы перебраться на другую квартиру, более просторную. Что супруге Цаплина рассказали о какой‑то новомодной диете, и теперь бедолага Игорь Владимирович питается в основном рисом. А роману Ловчинского с Норд, как оказалось, сровнялся месяц.

– Право, Миша, не знаю, отчего тебя это так смущает, – пожимая плечами, сказал Ловчинский. – На мой взгляд, Машенька исключительно забавна. Не соскучишься.

– О, да, – усмехнулся я. – Вот уж с чем не поспоришь.

– Вы, Михаил, просто слишком серьёзно ко всему относитесь, – пояснил Цаплин. – А Володя человек иного склада. Барышня может сколько угодно топать на него ногами, впадать в истерику и бить посуду, он только посмеиваться будет. Как на цирковом представлении.

– Верно, – кивнул Ловчинский. – Люблю девушек с огоньком. По моему опыту, такие и в любви горячи. А от Машеньки, если хотите знать, и в расследованиях пользы немало. Она барышня пронырливая и предприимчивая. Полугода нет, как в Москву приехала, а записная книжка уже распухла от фамилий. Маша и в великосветские салоны вхожа, и в литературных кругах примелькалась, и во всяких там кружках по интересам, от кройки и шитья до внешней политики. Такого количества информации, как от неё, я от всех своих осведомителей совокупно не получаю.

– Только проверять информацию не забывай, – посоветовал я. – Отличить быль от небылицы в исполнении Машеньки не всегда легко. Впрочем, если тебя всё устраивает, то и слава богу. Я за вас только порадоваться могу. – Я поднял наполненный бокал.

– Спасибо.

Ловчинский улыбнулся. Как мне показалось, с облегчением. Видимо, несмотря на показную беспечность, он всё же переживал – не знал, как я отнесусь к известию о его романе с Норд.

– Кстати, – вспомнил Колобок. – Приходил ко мне на днях один, приносил информацию по старому делу. И обмолвился, между прочим, что около недели назад в руках некоей графини, когда она собиралась на бал, взорвался некий амулет. Сообщать об этом нам графиня почему‑то не стала. И вообще никому не сообщила, домашним и прислуге было велено молчать. Но мой человек об инциденте всё же узнал. Твоя дама сердца, Володя, ни о чём подобном тебе не рассказывала?

Ловчинский покачал головой.

– Нет. Ничего такого не припомню.

– Обычные сплетни, – предположил Цаплин. – Чем ещё прислуге заниматься, если не господам кости мыть?

На том и порешили. Разговор перекинулся на служебные дела. Засиделись мы с коллегами до самой ночи и разошлись чрезвычайно довольные.

А в понедельник утром, когда я пришёл на службу и собирался пройти в здание управления, меня окликнули.

– Господин Скуратов!

Я оглянулся. Ко мне быстрой походкой, прячась от весеннего ветра за воротником пальто, приближался Алибасов – администратор Оперного театра.

– Доброе утро, господин Скуратов! А я вот в карете сижу, вас поджидаю. Внутрь меня не пустили‑с. Сказали, что без пропуска нельзя.

– Зачем поджидаете? – удивился я. – Дело об убийстве передано в полицию. Обратитесь к господину Кошкину.

– Ах, я не об этом деле.

– О, боже, – вздохнул я. – И что же у вас в театре на сей раз случилось? Неужто Отелло задушил Дездемону?

Алибасов всплеснул руками.

– Вам бы всё шутить, Михаил Дмитриевич, а у нас спектакли срываются! Выслушайте меня, прошу.

– Что ж, идёмте. Я прикажу охране оформить пропуск.

Я взялся за ручку двери. Алибасов перехватил мою руку.