Страница 392 из 708
Глава 16 Призрак оперы
Я совершенно не был уверен, что Кошкин всё ещё находится в театре, но повезло. Я обнаружил его сидящим в одной из гримёрок в компании двух людей.
Один из них был болезненно худ, бледен и печален лицом. Другой, напротив – упитан, круглолиц, румян и всем своим видом источал оптимизм.
– Опять у них там что‑то происходит, – трагически упавшим голосом говорил худой. – Весь театр гудит, все куда‑то бегают, а нас не пригласили! Забыли!
– Не пригласили, – жизнерадостно подхватил упитанный. – Помнят! – И расхохотался.
– Аркадий Францевич, – позвал я. – Могу я вас попросить уделить мне несколько минут?
– Разумеется, Михаил Дмитриевич.
Кошкин вышел в коридор и плотно закрыл за собой дверь. Моему приходу он, похоже, не удивился.
– К вашим услугам.
– У меня появилась версия, – понизив голос, сказал я. – Я хотел бы допросить одного человека. Но чтобы он после не отрёкся от своих слов, желательно сделать это в присутствии третьего лица.
– Разумно, – кивнул Кошкин. – Однако ещё разумнее провести допрос так, чтобы о присутствии этого третьего лица допрашиваемый не догадывался. Я уж и место присмотрел. Идёмте.
И он уверенно направился к одной из гримёрок.
– Это гримёрная госпожи Пряхиной, – распахнув дверь, сообщил Кошкин. – Ей, как приме, положено помещение более просторное, чем другим актёрам. Я могу встать вот за этой занавесью.
Кошкин откинул тяжёлую бархатную занавесь. Я увидел, что от гримёрки отгорожен небольшой закуток со стоящей в его глубине кушеткой.
– Людмила Сильвестровна здесь время от времени отдыхает, – объяснил Кошкин. – В данный момент она отправилась беседовать с Поликсеной Васильевной, своей давней подругой. И вернётся, я полагаю, нескоро. Времени вам хватит. К тому же, помимо удобства помещения, это место хорошо тем, что вызов сюда человека, коего вы предполагаете допросить, не вызовет у него подозрений.
Я ахнул от изумления.
– То есть вы, как и я, пришли к выводу, что убийца – это…
Кошкин предупреждающе поднял руку.
– Я, милейший Михаил Дмитриевич, не считаю себя вправе приходить к каким‑либо выводам до тех пор, пока в этих выводах меня не убедят факты. В настоящий момент я всего лишь предполагаю. Но, не буду скрывать, мне отрадно видеть, что мои предположения совпали с вашими… Зовите же его! Сейчас всё станет ясно.
И Кошкин исчез за бархатным занавесом.
Я позвал Алибасова. Объяснил, что обстоятельства дела требуют осмотра гримёрок, и мимоходом отдал Алибасову ещё одно распоряжение. Администратор подавил зевок – время приближалось к полуночи – и пообещал, что исполнит.
Через некоторое время в дверь гримёрки деликатно постучали.
– Людмила Сильвестровна, ваш чай готов, – промурлыкал из‑за двери бархатный голос.
Я молча открыл дверь и встал за ней – так, чтобы буфетчик Фома Андреевич, войдя, заметил меня не сразу.
Фома с подносом в руках вошёл в гримёрку и недоуменно заозирался. Я закрыл дверь за его спиной. Запер на ключ.
Фома, обернувшись, увидел, как я запираю дверь. На подносе в его руках задрожала чайная ложечка, лежащая на фарфоровом блюдце.
– Ваше благородие, – пробормотал Фома. – Я, право, не понимаю…
– Да бросьте, голубчик. Всё вы уже поняли.
Я забрал у Фомы поднос и поставил на стол.
– Как вы это сделали, я не спрашиваю. Никакой особенной ловкости для убийства господин Левашова не требовалось. Вопрос у меня единственный: за что вы его убили?
– Помилуйте, ваше благородие, – забормотал Фома. – Да как же это я мог? Моё место в буфете, а господина Левашова убили на сцене! Господин Бомбардов убил, выстрел все видели!
– Да‑да, – кивнул я. – Именно на это вы и рассчитывали – что поскольку ваше место в буфете, то вас уж ни в коем случае не заподозрят. Но именно здесь вы и просчитались. Подвело любопытство. Когда я пришёл за кулисы, вы были там.
– Так я из‑за выстрела прибежал! Как услыхал, так и ёкнуло сердце. Не дай бог, думаю, дурное случилось!
Я покачал головой.
– Э‑э, нет, Фома Андреевич. Ленского убивают в каждом спектакле, каждый раз в одно и то же время. К тому, что раздаётся выстрел, вы давно привыкли, и обеспокоить вас это обстоятельство не могло.
– Так… – Глаза Фомы забегали. – Так из зала господа выскочили и начали кричать про убийство! Я услыхал да побежал за кулисы.
– И снова нет, Фома Андреевич. Господа, выскочившие из зала, бежали в гардероб, а не в буфет. Они даже мимо буфета не пробегали, тот находится в другой стороне. Слышать крики вы не могли – тем более что никто особенно не кричал, панику мы погасили в зародыше. А вы бросились прямиком за кулисы. И сделать это могли в единственном случае: вы знали, что именно произошло.
На это Фома ничего не ответил. Он, стиснув зубы, смотрел на меня.
Я достал из кармана «регента», показал ему.
– На вид обычное пенсне, верно? Но, уверяю вас, лишь на вид. С помощью этого прибора можно увидеть так называемый магический фон. Вы прикасались к магическому заряду, а значит, на ваших руках остались следы магии. Если я надену этот прибор, я их увижу. И в этом случае ни о какой явке с повинной речь идти уже не будет. Я специально позвал вас сюда и разговариваю с вами один на один. Тем самым я даю вам шанс на чистосердечное признание.
Фома угрюмо молчал.
– Ну так что же? – поторопил я. – Вы ответите мне, почему убили Левашова? Или предпочтёте, чтобы я вызвал своих коллег и в их присутствии зафиксировал следы магии на ваших руках?
В глазах Фомы мелькнула отчаянная решимость. Он вдруг, как бык, наклонил голову вперёд и бросился на меня.
Я сместился в сторону. Оказавшись за спиной у Фомы, постарался выкрутить ему руки назад, но буфетчик был физически крепче и тяжелее меня. Он вывернулся, выхватил из кармана тяжёлую связку ключей и ударил, целя мне в голову.
Пришлось оглушить негодяя магическим ударом. Фома повалился на пол.
Раздались аплодисменты, из‑за занавеси вышел Кошкин.
– Блестящая работа, Михаил Дмитриевич, поздравляю! То, что этот негодяй бросился на вас, равносильно признанию. И вы исключительно разумно поступили, пригласив меня в свидетели. Теперь уж нашему так называемому буфетчику не отвертеться. – Он присел над поверженным Фомой. – Наручники во внутреннем кармане фрака вы, полагаю, не носите?
Я покачал головой.
– Увы. Не имею привычки, отправляясь в театр, захватывать с собой наручники.