Страница 273 из 708
– Да‑да!.. Продолжаем. Если верить слухам, ныне покойный государь, Его Величество Юрий Второй, женился по любви и супругу свою обожал. Он потакал любым её капризам и совершенно не замечал – или же не хотел замечать, – что вокруг государыни постепенно формируется то, что впоследствии превратилось в оппозицию верховной власти. Так называемую европейскую партию… Неужто вам и об этом не доводилось слышать?
Я наморщил лоб, припоминая.
– Ну почему же не доводилось? Что‑то такое я слышал… Кажется.
– «Кажется», – неодобрительно покачал головой Корш. – При вашей работе и должности, сударь мой, следует уделять больше внимания таким вещам! Ну да ладно. Будем считать, что вы сделаете из сегодняшней беседы правильные выводы, и в следующий раз мне уж не придётся предварять разговор столь долгим вступлением… Хотя бы о том, что у государя Петра Юрьевича есть младший брат, вы знаете?
– Обижаете, ваше превосходительство, – насупился я. – Как не знать? Великий князь Владимир Юрьевич. Законодатель мод, меценат, покровитель искусств и любимец дам. Шлейф любовных побед за великим князем тянется такой, что куда там нашему Ловчинскому… Уж светскую‑то хронику я время от времени читаю!
– И то хорошо, – кивнул Корш. – Так вот – и сие уже есть предмет, обсуждение которого властью не одобряется, посему будем считать, что я ничего вам не говорил, – вдовствующая государыня желала видеть на престоле своего младшего сына.
– Вот как? – изумился я.
– Именно, Михаил, именно. Пётр Юрьевич – старший, разница у них с Владимиром более десяти лет. Между ними родились двое сыновей, скончавшихся в младенчестве, и дочь. Владимир в детстве тоже много хворал, шли разговоры о том, что и он не выживет. Однако выкарабкался, не в последнюю очередь благодаря неустанным заботам государыни. А Пётр Юрьевич с детства отличался отменным здоровьем, и занимался с ним всё больше отец. Пётр Юрьевич и похож на отца, и воспитывался им с тем прицелом, чтобы после смерти государя занять престол. Однако когда Его Величество скончались, государыня объявили, что желают видеть на российском троне своего любимца Владимира. Тут‑то и оказалось – внезапно, как это обычно бывает, – что у Владимира немало сторонников, помимо государыни. Его поддержала вся так называемая европейская партия, к тому времени получившая немалую силу. И западные наши соседи тоже ясно дали понять, что будут рады видеть на российском престоле столь просвещенного монарха.
– Да чем же им Пётр Юрьевич не просвещённый? – хмыкнул я.
Корш махнул рукой.
– Не обращайте внимания на формулировки. Эта ничем не хуже и не лучше любой другой. Суть та, что борьба разыгралась нешуточная, и для того, чтобы занять престол, государю нашему потребовалось немало усилий. Понимаете, к чему я веду?
– Понимаю, – медленно проговорил я. – Честно говоря, никогда бы не подумал!
– Ну, зато теперь вы знаете всё. Осталось лишь добавить, что Розенкранц – один из тех, за кого так называемая европейская партия – а говоря простым языком, оппозиция – встанет горой. Далее вы, полагаю, и сами догадаетесь, какую бурю мы поднимем, если сунемся к личности такого масштаба с допросами или обыском, не имея на то железных оснований.
– Догадываюсь, – процедил я. – Но ведь и закрывать глаза на этого мерзавца нельзя! Это же страшно подумать, сколько нефрита он тащит в страну благодаря своим связям!
– Нельзя закрывать глаза. Ни в коем случае.
– И что же делать?
– Думать, Михаил. Думать…
В дверь кабинета постучали.
– Фотокарточка господина Розенкранца, Иван Карлович, – доложила Софья.
На стол перед нами легла фотография прямого, как палка, тощего господина с крупным носом, надменным ртом и светлыми глазами. На вид ему действительно можно было дать лет от силы сорок – хотя, по моим прикидкам, реальный возраст не меньше семидесяти. Впрочем, магия и не такие чудеса творит.
– Благодарю вас, Софья Андреевна, – обронил Корш. – А теперь ещё, окажите милость, раздобудьте мне фотографические карточки певца Совинова и фрейлины Выруповой.
– Сию минуту, Иван Карлович. – Софья наклонила голову и скрылась за дверью.
– Зачем вам эти фотографии? – удивился я.
– Мне они не нужны. Но заострять внимание на том, что мы с вами интересуемся одним только Розенкранцем, не стоит. А в случае, если персон несколько, внимание наблюдателя размывается… Запоминайте, Михаил, запоминайте! Такого рода приёмы вам весьма пригодятся в дальнейшей работе.
– Но постойте, – удивился я. – Чьё внимание не нужно заострять, Софьи Андреевны? Вы что, хотите сказать, что ей не доверяете?
– Я не доверяю не Софье Андреевне конкретно. Я не доверяю никому. Такая уж у меня работа. – Корш устало потёр виски и толкнул в мою сторону фотографию Розенкранца, она скользнула по полированной поверхности стола. – Вот, если угодно, можете забрать… Ступайте, Михаил. О Розенкранце и вашей версии относительно поставок нефрита я, разумеется, доложу. Как только получу какой‑то ответ, сообщу.
– А до тех пор…
– А до тех пор прошу вас держать свои подозрения в тайне. И не обсуждать их ни с кем, включая коллег. Вы меня поняли?
– Понял, ваше превосходительство.
– Выполняйте.
– Слушаюсь.
Я вышел за дверь.
«Ну и чего ты разнылся, я не понимаю?» – спросил Захребетник, когда я, понурив голову, вышел вечером из управления.
«Почему это я разнылся? Я тебе хоть слово сказал?»
«А говорить и не надо. Что я, твоё настроение не чувствую? Прекрати терзаться!»
«Да как я могу прекратить, если в эту самую минуту этот негодяй Розенкранц, может быть, новую партию нефрита раздаёт?»
«Может, раздаёт. А может, и нет. Скорее второе».
«Почему это?»
«Потому что с учётом того кипиша, который ты поднял, самое разумное, что Розенкранц может сейчас сделать, – залечь на дно и не отсвечивать».
«Хорошо, коли так. А если он бежать решит?»
«Поймают, – категорически отмёл Захребетник. – Уж сбежать ему точно не дадут, Корш не зря свой хлеб ест. Сразу после того, как с тобой поговорил, он уехал куда‑то и больше не возвращался».
«Откуда ты знаешь?»
«Говорю – значит, знаю. А ты слушайся Корша! Выбрось Розенкранца из головы до особого распоряжения и иди лучше брошку Софье Андреевне купи. И шапку Колобку. А то ведь забыл уже…»