Человек государев. Окталогия

Глава 5 Дребедеденьги

– Гхм. – Я откашлялся, чтобы не выдал севший от волнения голос. – А это что такое?

Я указал на иероглиф.

– А это, ваше благородие, изволите ли видеть, на китайском языке написано, – с гордостью просветил управляющий. – Господин Розенкранц, когда увлекается, любит такое чертить. Вот взгляните, – управляющий перевернул страницу и ткнул пальцем в угол другого рисунка.

– Господин Розенкранц жил в Китае?

– О, да!

– И как долго?

– Не могу знать, ваше благородие…

«Тише ты, – прикрикнул на меня Захребетник, – сбавь обороты, а то спугнёшь! У тебя уже физиономия такая, как будто этот самый Розенкранц перед тобой в допросной сидит».

– Ясно, – сказал я и принялся листать альбом. – Очень красивые рисунки! А господин Розенкранц сейчас здесь?

– Никак нет, ваше благородие. Он сюда нечасто заглядывает, всё больше в мастерской находится… Так что вы хотите приобрести?

– Приобрести? Э‑э‑э… – Я замялся. Захребетник поспешил перехватить управление. – Стрекозу, – объявил он. – Вот эту, – и ткнул пальцем в первый рисунок.

Управляющий улыбнулся.

– Прекрасный выбор, ваше благородие! У вас замечательно тонкий вкус. Именно такую брошь буквально на днях приобрела для своей дочери графиня…

– Знакомый запах, – перебил управляющего я. Страницы альбома пахли табаком, при перелистывании запах усиливался. – Это папиросы «Сенаторские», верно? Мой отец такие курит.

Я совершенно не был уверен, что марку папирос можно определить по запаху, идущему от страниц, но в данном случае моя уверенность и не требовалась. Главное, чтобы поверил управляющий.

– Так и есть, ваше благородие! – восхитился он. – Альбомы хранятся в кабинете господина Розенкранца, и когда он там бывает, курит изрядно, именно «Сенаторские»… Так вот, дозвольте рассказать вам о броши!

Отвязаться от управляющего мне удалось лишь четверть часа спустя. Выйдя из магазина, я пулей понёсся в управление.

Корш, слава богу, был на месте.

– Ваше превосходительство! – Я ворвался в кабинет Корша, едва дождавшись ответа «Войдите» на свой отчаянный стук в дверь. – Иван Карлович, я его нашёл!

– Нефритчика? – Корш мгновенно всё понял.

– Да!

– Дверь закройте плотнее, – приказал Корш.

Я обернулся и увидел, что дверь за собой едва прикрыл. Дёрнул за ручку. Теперь из коридора не доносилось ни звука.

– Докладывайте, кивнул Корш.

Он отодвинул лист, на котором что‑то писал, и внимательно посмотрел на меня.

Я принялся докладывать.

– Ювелирная мастерская Розенкранца? – перебил Корш.

– Да‑да! Это здесь, совсем неподалеку!

– Я знаю, где это.

На протяжении моего рассказа Корш всё больше хмурился. Дослушав, вздохнул.

– Что? – Я тоже напрягся. – Всё ведь сходится, Иван Карлович! Жаба. Рисунки. Даже папиросы! Если Розенкранц изготавливал этих жаб для своих приспешников, при обыске мы наверняка их найдём!

– И что?

Я обомлел.

– Как это – что?

– Ну вот так. Прямых улик против Розенкранца у нас нет. Есть основание для задержания, но отвечать на наши вопросы без адвоката Розенкранц, разумеется, откажется. А адвокат от наших обвинений камня на камне не оставит. Рисунки, насколько я понимаю, ни у Лепёхина, ни у Кучкова не сохранились. Папиросы к делу тем более не пришьёшь.

– А жабы?

Корш пожал плечами.

– Скажет, что лет этак сто назад изготовил для продажи целую партию. Или что этих жаб украли прямо из мастерской, у него из‑под носа… Нет, Михаил, – Корш покачал головой. – Для того чтобы арестовывать или обыскивать такого, как Розенкранц, нужны железные улики. Иначе разразится страшный скандал.

– Из‑за того, что государыне нравятся безделушки, которые мастерит Розенкранц? – проворчал я.

– Не только. – Корш покосился на закрытую дверь, наклонился ко мне и продолжил вполголоса: – Скажите, Михаил. Верно ли я понимаю, что внутренней политикой государства вы не интересуетесь?

– Увы. Никогда не интересовался; ни внутренней, ни внешней.

– Очень зря.

«А зря!» – одновременно с Коршем выпалил у меня в голове Захребетник.

– В таком случае я немного введу вас в курс дела. Если что, секретной эта информация не является, она известна каждому, кто читает передовицы газет. А начну я, с вашего позволения, издалека… Видите ли. Герр Густав Леопольд фон Розенкранц проживает в России с тех пор, как вдовствующая государыня, матушка нынешнего государя Петра Юрьевича, привезла сюда с собой из Европы любимого ювелира. Розенкранц её земляк, родился в том же графстве. Государыня была тогда молодой прелестной девушкой, Розенкранц прилично старше неё. К тому моменту, как оказался здесь, он успел несколько лет прожить в Китае, изучить искусство тамошних художников и ювелиров. По признанию многих, Розенкранц и сам весьма талантлив. А как следствие, чрезвычайно амбициозен и себялюбив. Мне доводилось с ним встречаться, впечатление осталось премерзкое. Эгоцентричность просто зашкаливает! Но, как бы там ни было, в небогатом на события графстве поделки Розенкранца быстро вошли в моду. А уж когда скромная принцесса из не самого знатного рода стала супругой будущего русского царя и на церемонию бракосочетания надела гарнитур, изготовленный Розенкранцем… – Корш развёл руками. – Сами понимаете. Популярность ювелира взлетела на небывалую высоту. И с тех пор только растёт. Не знаю уж, каким образом Розенкранц этого добился, но за прошедшие без малого полвека государыню ни единожды не разочаровал. Она его, по слухам, по‑прежнему обожает… Как ювелира, разумеется, не подумайте, упаси боже, чего иного.

– Ни в коем случае, – успокоил я. – Ведь этому Розенкранцу, насколько я понимаю, и лет уже немало?

– Прилично. Но ежели вам доведётся встретиться лицом к лицу, облику его поразитесь. Больше сорока никак не дашь… Хотя для чего же лицом к лицу? – Корш снял трубку телефона. – Софья Андреевна. А нет ли случайно у нас в архиве фотографической карточки господина Розенкранца? Да‑да, того самого… Узнайте, будьте любезны! И ежели таковая существует, принесите мне. Благодарю.

Корш повесил трубку.

– Так вот… О чём бишь я?

– О внутренней политике государства.