Человек государев. Окталогия

Глава 17 Оборотень в погонах

Ловчинский, услышав слова охранника, вскочил и поклонился Громову.

– Приношу извинения, ваше высокородие! Разрешите покинуть собрание?

– Езжайте, – кисло сказал Громов, – коли уж такое срочное дело. Но вообще, господа, до всех этих паникёров следует донести, что наш оперативный отдел разрешается беспокоить лишь в самых крайних случаях! Полиция ведь тоже за что‑то жалованье получает…

Ловчинский его уже не слушал. Пожелав Колобку и Цаплину удачи в общении с начальством, выбрался из ряда, где мы сидели, и быстрым шагом направился к двери.

Я заметил, что многие сотрудники устремили на него завистливые взгляды. От внимания Громова это, должно быть, тоже не укрылось. Он, оглядев зал, пожелал всем трудового энтузиазма и выразил пожелание, чтобы переезд состоялся как можно скорее. Начать советовал прямо сейчас, пока мы все горим этой идеей.

Сотрудники поддержали начальство торопливыми аплодисментами и собрались вставать – благо Громов, закончив, сошёл с трибуны. Однако на освободившееся место немедленно вскочил Тишкин и прокричал, что списки ответственных за стенгазеты от каждого отдела необходимо положить ему на стол сегодня до обеда! Это архиважная и архинужная вещь, господа!

Аплодисменты, которые прозвучали, получились ещё более торопливыми. После этого собрание наконец закончилось.

По пути к лестнице нас догнал запыхавшийся человек с погонами титулярного советника, взъерошенный и с блокнотом в руках. Он был высок и в целом довольно громоздок, однако вид имел энергичный.

– Господин Цаплин! Господин Колобков! А это, полагаю, у вас новый сотрудник? – Человек уставился на меня.

Цаплин вздохнул.

– Новый… Разрешите представить, Шура – Михаил Дмитриевич Скуратов, оперативник. Михаил, это Шура Кроликов. Он у нас занимается общественной работой, подушные подати собирает.

«Шура! – восхитился Захребетник. – Из бухгалтерии! Выдвинули в общественники, а теперь не могут задвинуть обратно». И захохотал, как это у него водилось, над чем‑то своим.

– А вам бы всё язвить, Игорь Владимирович, – упрекнул Цаплина Шура. – Будьте добры сдать по десять копеек. Ловчинский ваш, как всегда, из‑под носа у меня улизнул, ну да ладно. Я его после поймаю.

– Что случилось в этот раз? – вздохнул Цаплин, доставая кошелёк.

– Помните Бубликова? Из пятого отдела?

– Не помню, в пятом отделе много народа. А что с ним?

– Умер? – выпалил Захребетник.

Общественник Шура аж отшатнулся.

– Господь с вами! Отчего же умер? Юбилей у человека, пятьдесят лет. Собираем вот. Будьте любезны сдать десять копеек на памятный подарок.

Я достал из кошелька десять копеек. Колобков тоже протянул Шуре гривенник и объявил:

– Имейте в виду, что если на днях случится чей‑нибудь ещё юбилей, рождение или похороны, я не участвую. У супруги моей зубы разболелись, и детям к Рождеству подарки покупать надо.

– А что вы подарите Бубликову? – снова влез Захребетник. – Чугунную лошадь?

– Лошадь? – удивился Шура.

– Ну да. Статую. Представляете, какая память будет? И купить можно недорого, в художественных мастерских такого добра навалом.

– Знаете, а хорошая мысль! – обрадовался Шура. – Благодарю, господин Скуратов… Госпожа Татарская! Зинаида Яковлевна, стойте! Вы мне на Бубликова не сдавали! – И он бросился догонять какую‑то даму.

– Творчески мыслите, Михаил, – похвалил меня Цаплин. – Пожалуй, ответственным за стенгазету я укажу вас.

Я схватился за голову.

– Издеваетесь, Игорь Владимирович? Я не художник и уж тем более не поэт.

– О, Михаил, вы даже не представляете, сколько в человеке сокрыто всевозможных талантов! А вы у нас самый молодой сотрудник. Кому ж ещё развивать эти таланты, если не вам.

«Ничего, разберёмся, – успокоил меня Захребетник. – Если до этой чепухи действительно дойдёт, сходишь в соседний отдел и спишешь газету у них».

«А так можно?»

«Да запросто. Читать эту чушь один чёрт никто не будет, а начальство порадуется».

«Лучше бы это начальство делом занималось!»

«Делом им заниматься некогда. У них тут, вишь, борьба за место под солнцем. Вот и стараются один другого переплюнуть… Ты с Колобком сходи, конечно, послушай, что ему скажут. Да только сдаётся мне, навряд ли из этого толк выйдет».

Я пошёл к Громову вместе с Колобком. Мы рассказали о вчерашнем происшествии. И о том, что вызовов становится всё больше, едва справляемся.

Лицо Громова, принявшего нас поначалу благодушно, мрачнело на глазах.

– Нам ещё покойный Афанасий Архипович обещал, что отдел будут увеличивать, – сказал Колобок в заключение речи.

И этим вызвал у начальства мрачность уже полную и окончательную.

– Не стоит жить вчерашним днём, молодые люди, – хмуро объявил Громов. – То, что было при Афанасии Архиповиче, – это одно, а ныне у нас уже совершенно другая история. Если вашему отделу действительно нужны новые сотрудники, они, несомненно, появятся.

– Когда? – спросил Колобков.

– Ну уж точно не прямо завтра, – Громов натужно рассмеялся. – Такие вопросы быстро не решаются. Ступайте‑ка и занимайтесь переездом.

– Переездом сейчас не получится, – мгновенно сориентировался Колобков. – Нам в сыскное надо ехать, вчерашнего купца допросить. Нужно же выяснить, где он брал нефрит?

– Ну вот, стало быть, и отправляйтесь в сыскное. А заботу об отделе оставьте тем, кто понимает в этом поболе вашего.

С этими словами Громов выпроводил нас за дверь.

А Тишкина на месте не оказалось.

– Небось, по отделам бегает, места присматривает для стенгазеты, – проворчал Колобков. – Ну да ничего, я и его выловлю! Со всех сторон начальство обложим, глядишь, что‑нибудь да выгорит.

Оставив Цаплина отбиваться от переезда, мы с Колобком отправились в сыскное.

Жёлтый особняк Московской сыскной полиции в Гнездниковском переулке встретил нас шумом и суетой. Это в подвальном архиве у них тихо и сидит милейшая Ада Георгиевна, а вот на этажах не протолкнуться от полицейских, бегающих туда‑сюда, постоянно кто‑то перекрикивается и трезвонят телефоны. В одиночку я бы до вечера искал Щеглова и далеко не факт, что нашёл бы. К счастью, со мной был Колобков, отлично ориентирующийся в этой кутерьме.