Человек государев. Окталогия

Глава 30 Нечестивцы и аспиды

– Вот те раз, – пробормотал обалдевший Саратовцев. – Так ты, Миша, специально позволил Мефодию убежать?

Я вздохнул.

– А я тебе говорил, не лезь! Да ты разве слушаешь?

В коридор осторожно выглянул растерявший всякую спесь Мухин. Корш его не заметил. Он повернулся к уборщице и холодно проговорил:

– Ваша любовь к порядку, милейшая, несомненно, достойна уважения. Однако должен заметить, что вмешательство в проведение операции по поимке злоумышленника едва не стоило вам жизни! Если бы не магическое мастерство господина Скуратова, мы бы сейчас с вами, боюсь, не разговаривали.

– Если бы вы знали, о чём я планирую побеседовать с вами в самое ближайшее время, глубокоуважаемый Иван Карлович, тому обстоятельству, что разговаривать я не могу, вы бы только обрадовались, – ядовито ответила уборщица.

Я аж рот открыл – так непохоже на себя она вдруг заговорила. Простонародные интонации исчезли, как не было. Серафима Кузьминична стянула с головы платок и привычным движением заправила за уши пряди коротко остриженных волос. Извлекла из кармана черепаховый гребень, провела им по волосам и оставила в причёске.

Это простое действие уборщицу совершенно преобразило. У неё как будто даже лицо изменилось! Черты заострились, подбородок поднялся, голубые глаза смотрели уверенно и строго. Серафима Кузьминична принялась развязывать фартук.

– Серафима Кузьминична? – изумленно глядя на неё, пробормотал Корш.

– Да неужто смена костюма меня так изменила, Иван Карлович, – фыркнула уборщица. – И это, заметьте, я ещё к магическим средствам не прибегала! Вот уж воистину, о мужской наблюдательности можно легенды слагать.

– Мы с вами в последний раз виделись, дай бог памяти, три года тому назад, – проворчал Корш.

– Четыре.

– Тем более! Могу узнать, что вас сюда привело?

– Всё то же, Иван Карлович, всё то же. Дела, заботы. У вашего ведомства свои, у нашего свои.

– Да что происходит, в конце концов⁈ – не выдержал прямолинейный Саратовцев. – Кто это?

– Разрешите представить, коллеги, – буркнул Корш. – Серафима Кузьминична Райская, аудитор Горного ведомства. Находится здесь, насколько я понимаю, с целью проведения негласной аудиторской проверки.

Ангелина, хлопочущая над упавшей в обморок Розалией, ахнула. Саратовцев, сидящий на ступеньках, присвистнул. Корш покачал головой.

– Ох, Серафима Кузьминична! А для чего же, позвольте узнать, вы вмешались в проводимую нами операцию? Не могли ведь не догадаться, что происходит. Уж, казалось бы, ваша профессия должна научить терпению.

Серафима Кузьминична вздохнула.

– Да сколько ж терпеть‑то можно, Иван Карлович? Даже у ангельского терпения есть предел! Я ведь здесь уже четыре месяца нахожусь. И право слово, от того, что наблюдаю, иной раз выть хочется… Я просто в один прекрасный день пришла сюда, взяла швабру и принялась мыть пол. Предыдущей уборщице сказала, что она уволена и передала деньги – якобы расчёт. И что же вы думаете: за эти четыре месяца хоть кто‑нибудь поинтересовался, кто я такая и откуда взялась? Или спросил, отчего я не прихожу получать жалованье?

– За жалованьем обращайтесь в своё ведомство, – немедленно открестился Корш. – Мы к вашим делам касательства не имеем.

– А я так и знал, что вы не та, за кого себя выдаёте! – вырвалось у меня. – Я даже хотел Ивану Карловичу доложить, но не успел.

Мухин, нашедший в себе мужество выйти дойти до лестницы, бессильно прислонился к стене.

– Н‑да, Сильвестр Аполлонович, – взглянув на него, мрачно сказал Корш. – Интересные у вас тут дела творятся. На днях я снова навещу Коллегию, поговорим обо всем подробно.

– Я едва не стал жертвой, – пролепетал Мухин. – Я – пострадавшее лицо…

– И о страданиях ваших мы тоже поговорим. Равно как и о том, что явилось их причиной.

Этого Мухин уже не выдержал. Он застонал и сполз по стене вниз.

Корш повернулся к полицейским и указал на Мефодия:

– Забирайте! Только мешок не трогайте. Михаил, ты поедешь со мной, у меня к тебе ещё много вопросов… Константин Львович! Поскольку начальник ваш, очевидно, недееспособен, прошу проследить за отправкой и поступлением малахириума вас. Все необходимые процедуры должны быть проделаны надлежащим образом. Представители Горного ведомства вот‑вот прибудут.

Саратовцев вскочил на ноги и поклонился.

– Будет сделано, ваше высокоблагородие.

– За порядком я присмотрю, – пообещала Серафима Кузьминична. – Мне уж не привыкать. Не извольте беспокоиться.

Корш саркастически поклонился.

– Буду весьма признателен.

А Серафима Кузьминична вдруг повернулась ко мне и свойски подмигнула.

– А вам, Михаил Дмитриевич, спасибо за шоколад! Хоть от кого‑то в этой богадельне толк есть.

День получился сумасшедший, и домой я вернулся уставший, как собака. Ужинать пришлось в одиночестве – Зубов меня не дождался, поел, и теперь из его комнаты доносился богатырский храп. Вот кремень человек! Гуляка, картёжник, дуэлянт, но сила воли у него железная. Принял решение примерно себя вести и держится, несмотря ни на что. Но я больше чем уверен, что стоит ему переехать в столицу, как он тут же пустится во все тяжкие. Кстати, Шекспира он действительно начал читать, но оказалось, что пьесы действуют на него не хуже снотворного, и больше двух страниц за вечер он не одолевал.

Закончив с ужином, я откинулся на спинку стула и лениво раздумывал: выпить ещё чаю или сразу пойти спать?

«Будет лучше, – тут же явился Захребетник, – если ты кубик малахириума выпьешь».

– А до утра это подождать не может?

«Сейчас, я сказал! Давай, Миша, быстро, быстро, взял, впитал силу, и делай после этого что хочешь».

– Опять дурное предчувствие, или тебе самому подкрепиться надо?

«Запомни правило: нельзя оставлять резерв пустым. Никогда не знаешь, с чем можешь столкнуться в следующую минуту».

Я не стал с ним спорить. Сходил в спальню, достал из шкафа шкатулку с малахириумом и «выпил» один кубик. Как всегда, Захребетник тут же взял свою половину и довольно ухнул филином.

Сила, конечно, это хорошо, но совершенно не повод отказываться от чая. Крепкого, ароматного, свежезаваренного. Да со свежей ватрушкой и парой ложечек малинового варенья… Но почаёвничать мне сегодня судьба не позволила. Только я вернулся в столовую, как в дверь настойчиво постучали.

«Вот, что я и говорил, – хмыкнул Захребетник. – Дай сюда, я сам открою».