Человек государев. Окталогия

Глава 29 Ва‑банк

Не успел я войти в Коллегию, как навстречу мне бросилась Ангелина.

– Здравствуйте, Михаил Дмитрие… – начала было она и остановилась. – Ох! Что это с вашим мундиром?

Отряхнувшись от мела, я, на мой взгляд, выглядел вполне сносно. И Корш мне тоже слова не сказал. Но женский глаз – это женский глаз. Матушка моя способна была разглядеть, что наша с братом одежда испачкана, ещё когда мы только подходили к воротам усадьбы.

– И с волосами тоже… – Ангелина изумленно присматривалась ко мне.

– Во Владимирском переулке дом белят. Я проходил мимо и испачкался.

– Но вы приехали на извозчике…

Ангелина сказала это и тут же покраснела. Окна архива смотрели на другую сторону, так что она никак не могла увидеть, на чём я приехал.

– То есть, бога ради, не подумайте, будто я за вами слежу! Просто из буфетной двор виден, как на ладони, а вас нынче на службе нет. Я встревожилась – неужто захворали? И вдруг гляжу – приехали. Вот я и решила…

– А что вы делаете в буфетной? – перебил я. – До обеда ещё час.

Получилось не очень‑то вежливо, но я был не в том состоянии, чтобы соблюдать политесы. Ангелина поджала губы.

– Господин Мухин попросил нас с Розалией Сигизмундовной удалиться из архива. Так бывает всякий раз, когда приезжают господа из Горного ведомства, согласно циркуляру господин Мухин должен передавать малахириум из рук в руки, без посторонних. Приходит он всегда заблаговременно, выгоняет нас, сидит в архиве и ждёт, пока прибудут эти господа. А в этот раз пяти минут не прошло, как господин Мухин из архива выскочил и потребовал немедленно позвать Мефодия Ильича и Константина Львовича. О вас он тоже спрашивал, кричал ужасно, но Константин Львович напомнил, что господин Мухин самолично разрешил вам сегодня утром разбирать жалобу в Ямской слободе.

– Вы уж поспешите, Михаил Дмитриевич, – вмешался гардеробщик Матвеич, прислушивающийся к разговору. – Ступайте в архив! Сильвестр Аполлонович уж больно гневаются, что вас нету.

Я быстрым шагом направился к лестнице. Не потому, разумеется, что боялся гнева Сильвестра Аполлоновича, мне самому не терпелось поскорее с этим покончить. Уже на ступеньках я, спохватившись, обернулся к Ангелине.

– Там на улице чудесная погода, Ангелина Прокофьевна. На вашем месте, вместо того чтобы сидеть в буфетной, я бы прогулялся. В ближайший час господин Мухин о вас с Розалией Сигизмундовной не вспомнит.

– Вы полагаете? – пробормотала Ангелина.

– Уверен. Пройдитесь до набережной, не пожалеете.

Дверь в архив оказалась заперта. Я постучал, открыл мне Саратовцев. Пробормотал:

– Ох, Миша, ну наконец‑то! – И окинул меня с головы до ног пытливым взглядом. – Мне кажется, или ты чем‑то встревожен?

– Кажется. Чем я могу быть встревожен?.. Позволь пройти.

Саратовцев отступил в сторону, пропуская меня. Я вошёл, закрыл за собой дверь. Ключ повернул в замке, вынул его и положил в карман.

От взгляда Саратовцева это не ускользнуло.

– Зачем ты спрятал ключ? – резко спросил он.

Я улыбнулся.

– Ну, надо же было его куда‑то деть.

– Да пусть бы в двери торчал!

– Ох, и в самом деле… – Я постарался, чтобы это прозвучало как можно более беспечно. – Не подумал, машинально убрал. Ну, я ведь никуда не ухожу. При первой же надобности дверь открою.

Такое решение Саратовцеву явно не понравилось, но и аргументов, чтобы возразить, он не нашёл.

А я окинул архив взглядом и почувствовал, как брови сами собой ползут вверх. Крёстная моей матушки, которая частенько у нас гостила, старушка Леонида Маркеловна, называла подобное состояние помещений «Мамай прошёл».

Столы Розалии Сигизмундовны и Ангелины были уставлены полными, пустыми и полупустыми ящиками с ячейками, в которых хранился малахириум. В проходах между стеллажами там и тут валялись папки – видимо, задетые моими коллегами в процессе перетаскивания ящиков от хранилища к столам. На креслах и полу вокруг столов громоздились выпотрошенные папки и разрозненные документы. Отдельно лежал мешок из плотной ткани малахитового цвета, перевитый золотым шнуром. Мешок был украшен вышивкой из золотых нитей: вензельная буква «М» с короной над нею. Никогда прежде я этот мешок не видел, но догадался, что предназначен он для перевозки малахириума.

Над столом Розалии, опершись о край, над ящиками нависал Мухин. С другой стороны, напротив Мухина, стоял Мефодий. Он был бледен как смерть, на лбу от переживаний выступили капли пота.

– Я в последний раз спрашиваю, куда мог подеваться малахириум⁈ – рявкнул Мухин и ударил кулаком по столу. Ящики, взгроможденные на него, содрогнулись. – Всякое у нас бывало, но это уже что‑то неслыханное! Позор! Позор на весь город!

«Это он о чём? – изумился Захребетник. – Неужто сам ухитрился обнаружить хищения?»

Ответить я не успел. Мухин увидел меня и впился в моё лицо разгневанным взором.

– А вот и наш самый ответственный работник! Трудится не покладая рук! Носится по всему городу, а между тем у него под носом пропадает наиценнейшее из того, что было нам доверено государем! Где⁈ – Мухин снова треснул кулаком по столу. – Где, я вас спрашиваю?

– Что именно? Начало вашей речи я пропустил, извините.

– Не извиню! Даже надеяться не смейте на то, что и в этот раз выйдете сухим из воды! Всем известно, что я исключительно справедливый человек. Я могу простить сотрудникам многое – кроме головотяпства! Где малахириум⁈

– Мы весь архив перерыли, – дрожащим голосом вмешался Мефодий. – Сами изволите видеть, Сильвестр Аполлонович, – нету! И в документах никаких отметок нет.

– Ну ещё бы наш любезный господин Скуратов утруждал себя надлежащим оформлением документов! Сознавайтесь немедленно, куда вы дели малахириум? Я отчётливейше помню, что когда вы шли на доклад к господину обер‑гиттенфервалтеру, он был у вас!

Ах, вот он о чём! Слава богу, небо на землю не рухнуло. Мухин по‑прежнему чванливый самодур, уверенный в своей непогрешимости. Всё, что его беспокоит, это отсутствие в хранилище фальшивого малахириума – который, согласно бумажкам, должен находиться тут. О том, что у каменноглазого господина из Горного ведомства иное мнение, Мухин не знает. Он ведь не присутствовал при том, как каменноглазый одним движением пальцев обратил фальшивку в пепел, это видел только я.

«И я», – обиделся Захребетник.

«Да подожди ты!»