Страница 8 из 10
– Противно тебе, гадко? А представь, каково мне смотреть на то, как ты живёшь?
Семён не мог говорить, он почти уже умер, но сразу понял, кто беседовал с ним.
В нём тогда погибло всё, кроме одного. Потекла, зажурчала, заструилась в глубине его изуродованного жизнью ума молитва:
– Богородице, дево, радуйся! Благодатная Мария, Господь с тобой! Благословенна ты в женах…
Угасающим разумом Семён уловил, как подбежал к нему Иван Петрович, аккуратно перевернул и потащил по снегу, а из уст бати неслось горячее, вторившее умственной молитве сына:
– …и благословен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси душ наших.
Семён утих, полетел в черноту. И пока батя волок его до дома, он, конечно, не видел горьких слёз его, не слышал голоса истерзанного печалью родителя:
– Ох же дела, сынок мой любимый. Что же делать мне с тобой. Одно горе. Одно горе-горькое вкруг тебя.
Семён очнулся ночью, голова нестерпимо болела, хотя и была заботливо перевязана. Засыпал, потрескивая, огонь в печи, все родные его спали. Только Иван Петрович сидел и с горечью смотрел на угли. Тяжело было Семёну глядеть на скорбное лицо его – тосковал-то он из-за него. Ведь не первый и не десятый раз такое – водка, драки, разбитая башка…
Парень смотрел в чёрный потолок, понимая, что жизнь его должна перемениться сейчас же, иначе – только смерть чёрная.
– Что мне делать, батя? Не могу я тут больше, – тихо сказал он, сглатывая слёзы.
Родитель дал ответ не сразу, он был мудрым человеком, всегда и всё взвешивал на точных внутренних весах.
– Я тебе давеча всё сказал, – наконец отозвался Иван Петрович. – Утром встанешь – на службу собирайся. За шесть годков мозги прочистишь. Эх, же! Эх, эх…