Страница 6 из 10
– Лежат под кипарисом три змеи. А мимо человек идёт. Какая из змей первой его шаги услышит, а, отец Фома?
Доктор-монах растерялся от такого вопроса, но быстро сообразил:
– Все три разом?
– Правильно, – улыбнулся Силуан. – А кинется на него какая первой?
Тут врач совсем потерялся. Он стал думать над ответом, но тут же провалился в рыхлую кучу разнородных мыслей; он просто стоял, обречённо моргая, глядя на старца по-детски. Потом развёл руки в стороны и озадаченно произнёс:
– Да нет ответа на такое.
Силуан рассмеялся, будто вся болезнь его разом отступила.
– То-то и оно, – сказал он. – Есть то, что человек умеет предположить. А есть вот такое вот лицо, как у тебя сейчас. Так что брось думать о пустом. Ты тут не властен, а один только Господь. Буду лежать, где скажешь, отец Фома.
– Вот же ты, а? – только и смог возразить доктор. – Мы к тебе сердцем всем, а ты?..
Силуан протянул руку к отцу Фоме, взял его ладонь и постарался, насколько это было возможно в немощи его, сжать её – получилось слабо. А ведь бывало, делал он это во много раз сильнее.
Резвилась тогда широкая Масленица. В Шовском гуляли и веселились дети малые, и родители их, и даже многие старики. Грязный снег валялся по обочинам, глубоченные лужи мешали весёлым и пьяным гулякам бродить по дорогам, но никого это не занимало: мужики, бабы и дети шатались по селу, пели частушки и жгли костры, славя Бога на свой причудливый лад – смешивая древнюю веру славян с православной.
У дома своего товарища Лёшки Сёмен поражал всех силой. Плотник Еремей был мужик здоровый, но Сёма на спор так сжал его ладонь, что несчастный завыл, присев на корточки. Силач хохотал вместе с остальными, наслаждаясь во хмелю страданиями мужичка.
Лёшка подал победителю ковш с водкой, тот взял его и, расплескав немного на снег, выпил без закуски, не отпуская воющего Еремея. Осмотрел Семён шальными глазами толпу и крикнул:
– Ну? Кто следующий, а? Чьими костями теперь похрустеть?
Больше смельчаков не нашлось.
– Отпусти, Сёма, не могу терпеть, – детским голоском умолял Еремей.
– Тот-то же, – сказал здоровяк, отпустил несчастного и грубо сунул ему ковш с водкой.
Плотник быстро выпил, а остатки вылил на припухшую ладонь, стал её растирать. Семён и остальные рассмеялись.
– Пошли к Вельяминовой, у них водки много, погуляем! – крикнул он, пьянея на глазах. Распахнулся, выставив грудь напоказ, и потащился к дороге. Его товарищи-артельщики Косма и Митяй двинулись за ним, тоже нахальные, пьяненькие.
Навстречу им шёл, аккуратно переступая лужи, местный священник, отец Николай. Увидев Семёна в неприглядном виде, он строго посмотрел на него, попеняв:
– Что-то на службах не видать тебя, молодец-удалец. Раскраснелся, смотрю…
– А он, отче, прошлый год за нонешний отходил, – ответил за Семёна Митяй и засмеялся.
– Подзатих бы ты, – остудил Семён товарища, дав ему лёгкую затрещину. Друг был хотя и старше, но в последнее время стал Семёна побаиваться – молодец вошёл в полную мощь, и равных ему по силе в Шовском теперь не осталось.
Семён кинул на батюшку пьяный взгляд, пошёл быстрее, лишь бросив через плечо:
– Приду… Оставь сейчас свои научения.
Отец Николай печально улыбнулся, а когда трое гуляк пошли вперёд, покачиваясь и наступая в лужи, незаметно перекрестил их.
Навстречу Семёновой компании двигалась другая. Балагур и весельчак Иван Харитонов шёл, приплясывая, играл на гармошке. Рядом с ним веселились пьяные дружки его – Егор, Сидор и Лев. Сидор был голый по пояс, да ещё и снегом обтирался, размазывая талую грязь по рукам, шее и животу.
Иван рвал гармонь и горланил:
– Приезжала в Лебедянь, покупала шубу. Шуба – гадость, дело – дрянь, одарю ей Любу!
Далее они запели втроём:
– Как во нашем во лесу девица лежала. Не воспользовался я – водкою воняла!
Компании поравнялись, стали здороваться, кичливо толкаясь плечами.
Семён давно имел вопрос к Ивану Харитонову. Лет пять назад, когда батя чинил на дворе мамкину прялку, Харитонов кинул огрызок яблока и попал Ивану Петровичу прямо в голову. Может, специально бросил, может, нечаянно – теперь как поймёшь? Тогда Семён был ещё совсем юным и не решился драться, но случай тот запомнил. И вот сейчас давняя обида смешалась в уме его с водкой – и вздыбились, шумно вспенились в душе молодца горячие волны.
– Дай-ка сам поиграю, – попросил Семён гармонь у Ивана.
– Сам, говорят, самочку обрюхатил – и был таков. Вот и ты проходи, – Иван прекратил пиликать, смотрел на Семёна с пьяным вызовом. Ум его был взбаламучен гулянием, и потому опасности он не чуял.
Семён повернулся на Косму:
– Гля, Косма. Он чегой-то просит у нас, так?..
Косма усмехнулся, поймав настрой товарища. А ответил за него Митяй:
– Ну вот и дай ему, чего просит-то. Нельзя отказать в честь праздника.
Не сказать, что Семён был сильно зол. Он только играл, куражился. И когда шибанул Ивана кулаком в грудь, сам удивился, как сокрушительно это вышло. Гармонь отскочила в сторону, словно брошенная ребёнком кукла, а Иван полетел в сугроб, раскинул руки и стал ловить ртом воздух. Зрачки его забегали, глаза расширились, пальцами он хватал пустоту, сучил ногами в луже, точно хотел убежать прямо в небо.
Семён и другие подбежали к убитому другу, лицо его быстро синело, он хрипел и задыхался.
– Да ты совсем осатанел, скотина?! – закричал на Семёна Сидор, бегая вокруг Ивана, не зная, что делать и с какого боку к нему подойти.
У парня шла пена изо рта, глаза его закрылись, веки дрожали. Он помирал.
Семён вертел головой, смотрел по сторонам, потом сел рядом с Иваном, взял его за руку.
– Да ты что, дорогой, – запричитал он. – Ты куда собрался? Давай-ка, милый, распахивай зенки. Давай, а?..
Семён разодрал на Иване рубаху, оголил ему грудь – на ней быстро, само собою рисовалось иссиня-чёрное пятно, словно неведомая страна на карте. Что-то в груди Ивана хлюпало и содрогалось.
Рванул Семён крест с груди и положил на синяк. Иван затих. Косма и Лев сняли шапки.
– Не бывать этому! Не бывать, – шептал Семён, сгребая пальцами мокрую грязь.
Прошла минута, и вдруг «мертвец» очнулся, резко сел и густо харкнул кровавой жижей. Глаза его распахнулись, он спешно как-то задышал, стал озираться по сторонам, потом зашёлся булькающим кашлем, скорчившись от боли.
Друзья осторожно подняли его, взяли под руки, медленно повели. Семён так и сидел в снегу, не в силах пошевелиться. Когда Ивана поднимали, крест с груди его упал в лужу. Сёма поднял его, обтёр, надел на себя, затем в сердцах пнул гармошку – она разлетелась на куски, проскулив что-то напоследок.