Страница 3 из 16
Пескарику с любовью из Тьмы Тараканьей
«Там нельзя парковаться»
Мы остановились под липой.
Здесь была тень, похожая на серое привидение.
– Приехали, – объявил папа и выключил зажигание.
– Ну и Тьма Тараканья! – фыркнула мама, выбираясь из машины.
Она громко хлопнула дверью, словно в самом деле увидела тьму тараканов и попыталась прибить их всех разом.
– Можно не портить мне машину? – рассердился папа.
– А можно не портить мне жизнь? – рассердилась мама.
Думаю, она считала вопрос риторическим.
– Ладно бы себе! Но ребенку! – Она вознесла руки к небу, как языческий жрец.
Мама была «женщина со спецэффектами», как любил повторять папа.
– Воспитал террориста! – никак не могла она успокоиться.
Папа, выгружавший чемоданы и коробки, даже стукнулся головой о крышку багажника.
– Это я его так воспитал?! Да он весь в тебя!
Поскольку спектакль про мои террористические наклонности я видел уже много раз, я просто пинал камешек у бордюра.
Тут папа взял меня за локоть, подвел к маме и поставил рядом с ней.
– Полюбуйтесь! – сказал он, хотя вокруг не было ни души. – Копия.
Папа не погрешил против истины: у меня были мамины черные волосы и почти черные глаза. И похожий нос, и рот, и овал лица. От папы я унаследовал близорукость и длинные конечности. Не зря мама была дизайнером по образованию – все красивое досталось мне от нее.
Папа отвернулся и погрузил руки в пасть багажника.
Я, чтобы отвлечься, стал разглядывать местность. Мы стояли у серой обшарпанной двухэтажки. У ее подъездов пузырилась сирень. От детской площадки напротив дома остались только карусель без сидений и горка, у которой скат не дотягивался до земли. Вместо детей играли на ветру борщевик и колючки. От двухэтажки вниз уходила широкая дорога с высокими соснами и частными домами по бокам. Многие дома выглядели заброшенными. От дороги ответвлялся проезд к гаражам. Слева от двора ютился небольшой домик с вывеской «Магазин».
Я хотел спросить, есть ли рядом книжный. Или хотя бы аптека. Но тут из сирени высунулась неотесанная голова. Она была под стать местной детской площадке: на ней тоже не было никакого порядка и все сильно заросло.
– Там нельзя парковаться, – сказала голова и спряталась обратно.
– Почему? – автоматически спросил папа в направлении кустов.
– Занято! – послышалось из листвы.
Мы втроем еще раз осмотрелись. Во дворе не было ни одной машины. Только по дорожкам шатался мелкий мусор и сонно шевелилась сиреневая листва у подъезда.
Папа пожал плечами и залез обратно в машину. Он выехал из-под липы и встал под березу по соседству. Там тоже была тень, но куцая. Папа не любил, когда его желтый «Мини Купер» нагревался, как мышь на сковородке. Почему машину он сравнивал с мышью, я не знаю. Может, мыши и шины шуршали похоже.
И только он хлопнул дверью и пикнул сигнализацией, как голова опять высунулась и неприветливо буркнула:
– Это место Катьки.
– Какой еще Катьки? – раздраженно крикнул папа.
– Рыжовой, – ответили из кустов.
Мы с мамой всё это время стояли под липой на теневом привидении и сторожили вещи. Но когда голова спряталась во второй раз, подошли ближе к подъезду. Там в густых ветвях сирени на потрепанной лавочке грелся хозяин головы. Тоже потрепанный и с запашком.
Папа задумался. Но в конце концов опять запрыгнул в машину и завел двигатель.
Мы тем временем присмотрелись. Оказалось, запах шел не только от человека, но и от трехлитровой банки, которая тоже грелась на лавочке.
– Что это? – спросил я.
– Яблочный сидр, – отрекомендовал человек содержимое банки.
Мама с видом посетителя Кунсткамеры осмотрела внутренность банки, а потом понюхала горлышко и сморщилась.
– Какой же это сидр?! – возмутилась она. – Это у вас яблочные дольки в спирту плавают.
– Это сидр по-санаторски, – гордо ответил неотесанный.
– Почему – по-санаторски? – Я тоже понюхал банку и скривился.
– Потому, что даже мертвого поднимет, – засмеялся производитель поддельного сидра, и его спутанная борода и колтунные волосы заходили ходуном вокруг лица. – Шучу. Мы с вами сейчас где?
– Где? – сразу сдался я.
– В какой-то Тьме Тараканьей, – продолжила гнуть свою линию мама.
– В поселке при санатории. Поэтому и сидр – по-санаторски.
– А где тут санаторий? – поинтересовалась мама.
– Закрылся, – вздохнул наш новый знакомый.
Тут под сирень стремительно вшагнул папа.
– Так нормально? – Он показал на «Мини Купер», пристроенный у тоненького деревца.
Тень уже не накрывала машину, а шла тонкой тесемкой поперек кузова.
– Это место Норы Фомишны и Лизаветы, – отрицательно покачалась бородатая голова.
– Да вы издеваетесь! – воскликнул папа.
Он схватил два чемодана и потащил их в подъезд. Мы с мамой тоже взяли вещи. Мама – какую-то коробку, размером с котенка, а я покатил ее лиловый чемодан – с косметикой и платьями.
Когда мы проходили мимо неотесанного, мама задержалась у лавочки.
– А вы почему без головного убора? Вас так солнечный удар хватит.
– Не хватит. – Смотритель парковки мотнул бородой, словно поставил точку в разговоре.
Тогда мама порылась в лиловом чемодане и извлекла из него соломенную шляпу с большим розовым бантом в форме цветка.
– Вот. – Мама хотела надеть шляпу сразу на всклокоченную голову, но голова посмотрела на нее недоверчиво. Тогда мама нацепила шляпу на банку с сидром. – Вы бант отрежьте. И носите! – посоветовала мама. – А мне скоро еще привезут, – добавила она, как будто голова беспокоилась не о сидре, а о маминых нарядах.
Потом мама со своей коробочкой процокала каблуками на второй этаж. А я простучал за ней колесиками чемодана.
Дверь в нашу новую жизнь папа уже открыл.
Мы заглянули внутрь.
– Ой! – пискнула мама.
Квартира выглядела так, будто в ней последние пятнадцать лет жили только мыши и пыль. Пыль гнездилась в настенных и напольных коврах, на крохотной кухне, в которой мы втроем едва могли поместиться, на креслах и кроватях с широкими мягкими спинками. А каждому креслу по виду лет было больше, чем нам троим вместе взятым.
– Как вы думаете, – спросил я, – если сложить возраст всех этих предметов, наберется на тысячелетие?
– Тут не тысячелетие, – мама поскребла ноготком допотопный холодильник, чтобы проверить, сколько на нем грязи, – тут еще даже Рюрик не ночевал.
– А плиту шумеры изготовили, – пошутил папа.