Страница 16 из 90
Девушка обхватила мое предплечье. Больше она не дрожала, высоко задрав голову. Лола знала, как вести себя в обществе, но никогда не следовала правилам. Она могла открыто злиться, выплескивать эмоции, показывая их другим. По большей части, если они не касались меня, мне было все равно, потому что я и сам редко соблюдал этикет и приличия. Ведь с Лолой мы занимались непристойностями в разных позах и местах еще задолго до нашей свадьбы.
Гости медленно перебрались на открытую веранду, тоже украшенную белыми цветами и лентами, будто невинность действительно могла описать хоть что-то из наших жизней. В нашем мире даже дети рождались с кровью на руках, а что говорить о взрослых?
Я отодвинул стул для Лолы. Наверняка в глазах других этот жест выглядел до безумия романтично. На самом же деле в нем сквозил лишь расчет, четко отрепетированное действие. Лола на это легко улыбнулась, будто ее лицо не горело от слез час назад.
Вот только рука девушки сразу метнулась к бокалу с вином, Лола залпом осушила содержимое и, когда его обновили, снова коснулась тонкого хрусталя губами. Я ничего не говорил, позволяя Лоле бессовестно напиваться. Все-таки нас не ждала брачная ночь или культурная программа, так что я последовал ее примеру, оставляя стаканы с виски пустыми и осматривая гостей. Здесь собрались все, кто когда-либо общался с моим отцом или с родителями Лолы, те, кто имел большой вес в нашей сети магазинов и борделей. Они все улыбались друг другу, как старые и верные друзья, но никто из них не знал, что такое верность и дружба. Я тоже этого не знал.
Взгляд остановился на Софии – она говорила с бывшей сеньорой Хименес. Женщины, которые с легкостью продали своих детей. И если с моей матери нечего спрашивать, потому что она всецело зависела от отца, то мать Лолы казалась мне ужасной в своей нерешительности. Хотя я не мог ее судить, как не судил и свою мать за бездействие и смирение.
Посуда с грохотом разбивалась о стены, осыпая осколками пол, как снег покрывал землю в редкие зимние дни. Громкая ругань сопровождалась женскими визгами и криками.
Эти звуки стали привычными, но мысли – нет. Они каждый раз заставляли сердце стучать в груди, добираться до ушей и отключать здравый смысл.
Я спустился на кухню. Не думал, что что-то во мне все еще умело испытывать страх. Мои ладони едва заметно дрожали, секунды казались резиновыми, шаги медленными, а дыхание слишком громким. Я боялся зайти на кухню и увидеть ее в луже крови, увидеть тело, которое уже не спасти. Я боялся увидеть Софию мертвой.
Полоска света из-за приоткрытой двери рассеивала мрак в коридоре, я осторожно вошел, задерживая дыхание, боясь ощутить металлически-сладкий запах, какой окутывал гараж, в который нас с Адамом как-то привел отец, когда нашли девушку Адама. Мертвой. Даже ее смерть от рук своих врагов отец сумел превратить в урок. Буквально показал, что делает с беззащитными людьми наш мир.
Я помню бледное лицо брата, брызги крови на стенах, полу и даже на потолке. Я помню этот запах запекшейся крови. Помню ее хрупкое тело в синяках. И сейчас я страшился увидеть точно такую же картину.
Но когда я оказался на кухне, София, вполне себе живая, стояла напротив отца за барной стойкой.
С ее губы текла кровь, а отец держался за порванную рубашку на груди. Они не видели меня, зато я видел, как отец, словно бешеный волк, двинулся в сторону матери. Он бы легко убил ее. Один удар, и душа вылетела бы из ее истощенного тела.
Я почти бегом добрался до нее, перехватывая руку отца. Кажется, он даже не особо соображал.
– Отойди, малец, пока и тебя не прибил! – прорычал он, отталкивая меня в сторону. Я не сдвинулся ни на сантиметр. Все-таки за последние пару лет я обогнал его в росте.
– Уйдешь ты, – отозвался я, не веря в то, что он послушает, но отец смерил меня злым взглядом и вышел из кухни.
Я повернулся к матери, оглядывая лицо в синяках и крови, порванный свитер и несколько порезов на руках. Я знал, что она никогда не бросит его. Не потому, что не хочет, а потому, что не сможет. Я боялся не только ее смерти. Я боялся стать таким же, как отец.
— Мог бы хотя бы на нашей свадьбе не рассматривать всяких девиц. И даже не думай гулять, Лукас. Не хочу, чтобы про меня еще и так думали, – недовольно отметила Лола, опьяневшим взглядом скользнув по мне. Я моргнул, отвлекаясь от воспоминаний, неловко прокашлялся, будто она спалила меня за чем-то неправильным, и отпил виски.
— Я смотрел на свою мать, – проговорил я. – Если бы не знал твою натуру, то подумал бы, что это ревность.
— Просто не хочу казаться дурой в глазах других.
— Быть стриптизершей проще? – со злым весельем поинтересовался я, не хотелось обнажать душу перед ней. Какого черта она вообще так напилась, что заговорила об изменах?
— Ты не поймешь, – без интереса выдала девушка, покручивая пустой бокал в руке. Я повернулся к ней.
— Верно, но я бы хотел послушать о том, чего тебе не хватало в жизни, раз ты решилась на такой шаг.
Лола вдруг оставила бокал в покое, повернула голову ко мне, сведя брови к переносице, и скривилась.
— Иди к черту, – выдала она, небрежно отбросила салфетку с колен на стол и, поднявшись, направилась на улицу. А я смотрел на обнаженную спину в вырезе платья и думал, сбежит она с собственной свадьбы или нет.