Страница 60 из 62
Иван Федорович еще немного подумал. Собственно, тактика защиты самого Шиманова была ему ясна. Тот надеялся, что его действия квалифицируют по «Уложению о наказаниях уголовных и исправительных» как месть, совершенную под влиянием сильного душевного волнения, применительно к жене, и как убийство с косвенным умыслом — по отношению к сестрам Оксане и Юлии Корякиным. В обоих случаях бессрочная каторга, на которую тянул Зиновий Шиманов, должна была быть заменена более мягким наказанием.
И, надо признать, резон в его словах присутствовал. Особенно в части о мести жене — этого не отнять. Ведь то, что учитель Тимофей Боборыкин ничего не говорил о его отношениях с супругой Шиманова, Эльвирой, вовсе не означает, что любовных отношений между ними не существовало.
— Хорошо, давайте начнем с самого начала, — предложил судебный следователь Воловцов.
— С начала, так с начала, — как-то не очень естественно пожал плечами допрашиваемый Шиманов и начал рассказывать: — Приезжаю я, значит, в город. До этого писал жене, что, мол, скоро не жди, дел очень много навалилось. А с делами всеми управился зараньше времени — получилось так, к моему счастью. А может быть, как раз и наоборот.. Ну и приехал в город опять-таки раньше, нежели намеревался.. Приехал, значит. Вечерело уже, — продолжил рассказывать Зиновий Шиманов. — Устал с дороги, как цуцик. Думаю, щас поем и завалюсь на боковую. Все остальное — завтра.. — Тут Зиновий малость помолчал. Затем, вздохнув, продолжил: — Вхожу, значит, домой, прохожу в спальню.. Жена на швейной машинке что-то строчит для Коленьки — кажется, шапочку шила.. Увидела меня, вся аж оцепенела, будто заместо меня привидение какое увидела или бабайку. Стоит ни жива ни мертва и дышит так мелко-мелко. Как дышат, когда пужаются шибко.. Я, знамо дело, удивился: пошто это вместо радости — муж вернулся — и вдруг явный испуг, невесть чем вызванный. Я даже в зеркало на себя глянул: чего это я для родной супруги такой страшный сделался. Может, в лице моем что-то не так появилось? Измазался или что другое? Нет, гляжу — лицо чистое, и сам я весь обыкновенный, как всегда. Усталый только.. Вопрошаю, значит, ее: чего, мол, ты так заполошилась, не рада мне, что ли? «Не ждала», — сказывает. А у самой — я сразу это заприметил — аж поджилки трясутся и зубы друг о дружку вот-вот клацать начнут с перепугу. С чего бы это, думаю? И тут примечаю я очки.. Такие очочки учитель Боборыкин в нашей округе только носит. На столике они лежали так аккуратненько, будто на месте на своем обычном. Рядом с фотографической карточкой, где мы с Эльвирой вместе, обнявшись, стоим..
Шиманов снова замолчал, верно, остро переживая воспоминания о тех минутах. Признание давалось ему непросто. Было заметно, что его испуг, связанный с его незавидным положением, грозящим долгой и неминуемой каторгой, сменился вдруг ярым негодованием. Он до сих пор не мог простить жену. Хотя Эльвира на сей момент в прощении не нуждалась. Да и не поняла бы она своим поврежденным умом, что даже нынешней своей тяжкой инвалидностью она все же так и не заслужила прощения. Хотя сам факт — а было ли ее за что прощать — не имел покуда никакого фактического подтверждения.
— Я как увидел эти очки, тут меня и переклинило всего.. — продолжил Зиновий Шиманов. — Спрашиваю ее, что, мол, очочки учительские в спальне у нас делают? И как они сюда попали, позвольте узнать? Сами пришли или принес кто? А сам аж дышать не могу — так меня всего захолонуло. А Эльвира, как будто оно так и положено и в этом нет ничего такого, сказывает: дескать, Тимофей Игнатьевич заходил, конфетки Коленьке принес, — ядовито произнес Шиманов и скривился от нахлынувшей злобы. — А очки он, мол, просто позабыл.. Конфетки.. Коленьке.. А может, Коленька и не мой вовсе?
Шиманов и правда задыхался от злости и обиды. Иван Федорович на мгновение даже почувствовал что-то сродни жалости к нему, но это быстро прошло..
— Она еще что-то говорила, но я не слышал, — продолжал Шиманов. — А потом посмотрела так, что я уже не мог с собой совладать: схватил утюг, что попался под руку, и ударил ее по лицу. Она упала, и я, уже не помня себя, бил ее этим утюгом и бил. А потом стал резать ее ножом.. Ну, право дело, в беспамятстве был, себя не помнил. А все думаю, за что она со мной так, ведь я ее любил, дуру.. — добавил Зиновий Иванович уже говоренное судебному следователю.
Шиманов снова замолчал, уронив голову на грудь. Сидел так какое-то время, ожидая, очевидно, вопросов от судебного следователя, каковых не последовало. Потом глухо и едва слышно произнес:
— Я услышал в соседской комнате какой-то шум. Подумал, что там кто-то есть и этот или эти кто-то все слышали, а может, и видели. Мне ничего не оставалось делать, как зайти туда и.. избавиться от свидетелей. Когда я вошел и увидел сестер Корякиных, жавшихся друг к другу и смотрящих на меня с ужасом, я понял, что они все знают.
И.. опять не смог совладать с собой и убил их. — Он посмотрел на судебного следователя в ожидании понимания: — Ненависть какая-то к ним накатила. На всю женскую породу.. А потом они ведь при первом же удобном случае донесли бы на меня. Я просто не мог поступить по-другому..
Шиманов замолчал. Понимания от судебного следователя по особо важным делам он не добился. Тот смотрел на допрашиваемого холодно и с омерзением, которого Зиновий не мог не почувствовать. Еще какое-то время помолчав, Шиманов закончил свой рассказ:
— Я завернул Кольку в какую-то накидку и одеяло и вышел на улицу. И пошел куда глаза глядят, лишь бы подальше от дома. А что было дальше — вы все знаете..
— Знаю, — кивнул Иван Федорович и приказал конвойному вывести Шиманова из допросной. Посидев еще с полминуты в задумчивости, вышел сам.
На улице с удовольствием глубоко вдохнул свежего весеннего воздуха, как будто до этого долго сдерживал дыхание. Оставалось еще доделать кое-какие дела, и можно было покидать гостеприимную Казань. Иван Федорович нанял извозчика и поехал доделывать эти дела.