Страница 58 из 62
Глава 19. Признание Зиновия Шиманова
Зиновий Иванович успокоился. Так можно было бы описать его душевное состояние. До этого он все время находился в напряжении и настороже, словно зверь, готовый в любую минуту прыгнуть на врага и впиться ему клыками в глотку. Теперь же он как будто расслабленно выдохнул, сбросив с плеч груз, который давил на него день и ночь. Перестал оглядываться по сторонам, настораживаться при появлении незнакомцев и вновь научился улыбаться — даже по пустяковому поводу.
В рыболовной артели дела шли также ладно: ловили по зимовальным ямам судака, леща, карася и сазана, не считая всякой мелочи на засолку и для ухи. Когда же вскрылись реки Свияга и Щука, наступило небольшое затишье (вода пошла мутная, это уже не рыбалка), которое продлится до мая, как рассказывали артельщики.
С Настей тоже все складывалось благополучно. Не раз приходила ему в голову одна и та же мысль: если бы он остался в Свияжске, а не поехал в Казань, то всего того ужасного, что произошло с ним на улице Жуковка Адмиралтейской слободы, не случилось бы. И женитьбы с Настей он наверняка добился бы со временем — ну а как иначе? Все к тому шло. Пусть медленно, с частыми топтаниями на месте, но двигалось! Однако жизнь распорядилась по-своему, и теперь он, словно перекроив судьбу, отбежал назад, чтобы пройти путь, который был предначертан ему ранее, но так и не был пройден.
Помимо артельных дел много было хлопот по хозяйству. Свой дом — это завсегда что-то выправить, починить, сделать ремонт. А Зиновий Шиманов, как говорится, был мужик рукастый. Как оказалось, можно изо дня в день делать свое дело и жить спокойно, не зарясь на чужое и не желая большего, поскольку все, что надо, ты уже имеешь. Дом, работа, любимая женщина, покой на душе — разве мало? Это Зиновий Иванович понял всего-то с неделю назад. Однако жизнь устроена так, что благость и безмятежье долго не длятся и непременно заканчиваются бедой или, на худой конец, роем неприятностей. И когда однажды в дом к Насте постучались и вошли двое мужчин, один из которых был в форме полицейского надзирателя, Зиновий Шиманов понял, что его безмятежная жизнь и покой закончились. И всего этого, что было с ним последние пару недель, более ему уже никогда не видать. Ведь эти двое пришли именно за ним..
Недолго думая, Шиманов растворил в комнате окно и выскочил во двор. Не успел он сделать и двух шагов, как был сбит с ног здоровяком полицейским, поджидавшим его во дворе.
— Далеко собрался, Шиманов? — гаркнул он и схватил железной хваткой Зиновия. — Все. Теперя не уйдешь.. Обманул ты меня разок, более не получится.
* * *
Человек, как ни странно, почти всегда чувствует, когда стоит бороться, а когда дальнейшее сопротивление — лишь пустая трата сил, хоть лоб расшиби! Должно быть, это чутье — слабый отголосок того древнего знания, что когда-то было вложено в людей самой природой и за десятки, если не сотни тысяч лет, порядком поистерлось.
Бороться, конечно, следует до последнего — сдаться всегда успеется. Но лишь тогда, когда остается хотя бы призрачный шанс на успех, когда все же надеешься на какой-никакой благополучный исход дела. А вот если впереди не маячит ровным счетом ничего, кроме пустоты, — к чему тогда упорствовать?
Это все равно что плевать против ветра: занятие решительное, но бессмысленное. В конце концов, плевок неизбежно вернется — и угодит аккурат тому, кто так старательно проявлял характер.
Когда полицейский надзиратель сжал Шиманова железной хваткой, тот сразу понял: все, это конец! И дело было не в том, что схвативший его фараон оказался силен, как медведь, — сжал его так, что дыхание сперло! Просто не осталось ни малейшего резона сопротивляться.
Жизнь, по сути, уже завершилась. Даже если чудом вырваться из лап этого здоровяка-увальня удастся — так куда бежать потом? Все равно ведь поймают. Оставалось только одно: мысленно поблагодарить судьбу за последние две недели, прожитые рядом с Настей. За те редкие дни, когда он чувствовал себя не загнанным зверем, а человеком. И попросить у бедной барышни прощения за все..
А дальше — будь что будет!
Когда Шиманова выводили на улицу, из дома выбежала Настя:
— За что вы его?
— За дело, — коротко ответил полицейский надзиратель Георгий Ступин, шедший впереди, не пожелав вступать в разговор с женщиной.
— Не пущу! — перегородила дорогу Настя, разведя руки в стороны.
— Вы бы отошли, барышня, — негромко произнес Ступин со строгими нотками в голосе, ничего хорошего не предвещающими.
Несмотря на явное предостережение полицейского надзирателя, Настя Померанцева не двинулась с места:
— Не отойду, покуда не скажете, за что вы его уводите.
— Подробности вам нужны. Ну тогда слушайте.. Он двух девочек малолетних убил, двух сестер, — четко выговаривая каждое слово, заговорил судебный следователь Воловцов. — Одну звали Оксана, и было ей всего-то четырнадцать лет от роду, а другую звали Юлией. Ей было двенадцать. Он им головы размозжил чугунным утюгом. И жену свою забил едва не до смерти. И еще неизвестно, поднимется ли она когда-нибудь? До сих пор в сознание не приходит. Мало вам? Или еще какие-то подробности требуются? — уперся взглядом в молодую женщину Иван Федорович. И, уже откровенно сочувствуя ее личной трагедии, произнес негромко: — Шли бы вы домой, барышня.
Настя побледнела и бессильно опустила руки. Правда, сказанная о Зиновии, ошеломила ее, разом лишила сил. Словам человека в синей форменной тужурке, в мерлушковой шапке и высоких сапогах трудно было поверить. Но в его голосе звучало столько убежденности, столько искреннего негодования, что сомнения таяли сами собой.
Судебный следователь Воловцов и полицейские надзиратели — Громыхайло со Ступиным — крепко держали Зиновия Шиманова под руки. Они молча обошли Настю, застывшую посреди дороги, и направились к крытому возку, поджидавшему неподалеку.
Не прошло и полминуты, как возок тронулся с места.
А Настя так и осталась стоять на дороге, глядя невидящим взглядом вслед удаляющейся повозке.
* * *
Ехали в Казань молча и думали всяк о своем.
Ферапонт Ильич, время от времени поглядывая на Ивана Федоровича, вспоминал их знакомство с судебным следователем по особо важным делам, случившееся пару месяцев назад, и невольно размышлял о том, что при всем его высокоблагородии и полковничьем чине Воловцов по сути своей человек простой и дельный. Работать с ним было и в радость, и в честь.