Страница 30 из 62
— Господа, господа, прекратите! В нашем приличном заведении драка недопустима! — Метрдотель бросился к дерущимся и, раскинув руки, встал между ними живым щитом, надеясь тем самым унять все разгоравшийся скандал. Но человек с бульдожьим лицом, глаза которого заливала кровь, уже мало что видел. Он рванулся вперед и выбросил руку с финкой — коротко, зло, почти наугад. Удар пришелся не в соперника. Клинок мягко, почти без сопротивления вошел в живот метрдотеля. Тот тихо охнул, будто удивился случившемуся, прикрыл глаза, схватился за кровоточащий бок и медленно осел на пол, цепляясь пальцами за скатерть. Белая узорчатая ткань поползла следом, стягивая со стола бутылку вина и шампанское; закуску, разложенную на тарелках; хрустальные рюмки. Посуда печально зазвякала и покатилась. Меж пальцев у метрдотеля сразу выступила густая темная кровь — почти черная при ресторанном свете. Побочный, метрдотель, смотрел на нее с детским недоумением и слабо шевелил губами, силясь что-то произнести.
Ревнивец несколько секунд стоял над раненым, тяжело дышал, продолжая сжимать в ладони перепачканный кровью нож. Потом поднял глаза на купца Дерябова: удивительно, но его вид точно повторял болезненную гримасу Побочного. Лицо и у того и у другого было одинаково побелевшим, бессмысленным.
Кто-то громко вскрикнул.
«Бульдог» вздрогнул, будто проснулся, рванул к выходу и сшиб официанта с подносом с ног. Металл грохнул о плитку, а раздавшийся звук выстрелом хлестнул по залу. Посетители вскочили, стулья опрокинулись, кто-то пронзительно закричал.
А убийца уже вылетел за дверь и растворился в темноте Хлебной площади.
Метрдотель прожил еще несколько минут. Он все пытался что-то произнести, отчаянно хватал воздух ртом, но у него ничего не получалось — силы оставляли его вместе с обильно вытекающей кровью. Потом его ладонь медленно разжалась, взгляд застыл и голова тяжело скатилась набок.
Когда прибыли участковый пристав, судебный следователь и полицейский врач, Кондратий Павлович Побочный уже скончался.
Но суть была не только в том, что в драке погиб буквально попавший под руку убийце ни в чем не повинный человек, которого, конечно же, было жаль. А еще в том, что метрдотель Побочный странным образом походил на купца Дерябова, да так, будто они были братьями-близнецами. Хотя таковыми они отнюдь не являлись, что позже было досконально установлено.
Удивительное совпадение заключалось еще и в следующем. Мало того, что Дерябов тоже был по отчеству Павловичем. Полностью совпали даты их рождения — 30 марта 1858 года. Жены их имели одинаковые имена: обе звались Маринами. Как можно разумно объяснить столь частые и необычные совпадения между двумя людьми, которые не связаны родственными узами и даже не знакомы?
И еще одно странное, необъяснимое совпадение: на следующий день, в то же самое время, когда в ресторане «Кухмистерская» погиб метрдотель Кондратий Побочный, ударом ножа в печень был убит купец Дерябов. Следственное дело по его убийству вел Иван Воловцов, который вскоре вычислил преступника и успешно арестовал его.
И еще одно странное, едва ли не мистическое совпадение..
Через два года, уже в Москве, судебному следователю Ивану Воловцову пришлось заводить следственное дело по факту самоубиения — или убийства, что и предстояло выяснить, — мещанки Марии Буткевич. Так распорядился правительствующий сенат, отреагировав на поданную жалобу родственников Марии, не верящих в то, что она сама наложила на себя руки.
И правда: все выглядело слишком гладко и безупречно — то, чего судебный следователь Воловцов не любил и к чему относился с осторожностью. В апреле 1902 года во второй участок Сущевской полицейской части явился мещанин Буткевич и сообщил, что его жена, Мария Остаповна Буткевич, находясь дома одна, нанесла себе ножом удар в шею. По заключению врачей, осмотревших тело, лезвие попало в сонную артерию и женщина скончалась. Буткевич Николай Иванович, вернувшись с работы, застал супругу мертвой.
Рядом с ее телом лежали предсмертная записка и кухонный нож с подсохшей кровью на сверкающем лезвии. В записке Мария Остаповна прощалась с родными, сообщая, что больше не может жить, и просила простить ее. На вопрос судебного следователя, где находился сам Буткевич в момент трагедии, Николай Иванович ответил, что работал в мастерской Казакевича, на углу Новослободской и Лесной. Подтвердить это могут сам держатель мастерской, Эммануил Казакевич, и двое его работников, также скорняков, как и Буткевич.
Все вроде бы было ясно, и дело было закрыто и сдано в архив.
Однако родственники Марии Остаповны не согласились с исходом дела и обратились с жалобой в сенат. Дескать, расследование гибели Марии Буткевич было проведено поверхностно и спустя рукава, да и причин свести счеты с жизнью у их родственницы отнюдь не имелось. Сенат, рассмотрев поступившую жалобу, принял решение повторно исследовать все обстоятельства смерти Марии Буткевич и вынести по сему делу решение, не подлежащее на сей раз сомнению.
Этот сенатский наказ был передан в департамент уголовных дел Московской судебной палаты и таким образом попал в производство к судебному следователю Воловцову. Иван Федорович принялся скрупулезно исследовать все обстоятельства дела, однако никаких зацепок, которые позволили бы рассматривать факт смерти Марии Буткевич как убийство, не находилось.
То, что женщина покончила жизнь самоубийством, выглядело неоспоримым фактом, при всем старании Ивана Федоровича найти хотя бы тонюсенький волосок, за который можно было бы потянуть и направить тем самым расследование в сторону убиения жертвы. Предсмертная записка ясно свидетельствовала о том, что Мария добровольно свела счеты с жизнью, а ее муж располагал неопровержимым алиби.
В процессе раздумий Иван Федорович внезапно вспомнил, что лет десять назад читал занимательную книжицу автора Семена Панкова, некогда тоже судебного следователя. Это был сборник криминальных повестей, одна из которых называлась «Убийство в городе Медведково». Сюжет разворачивался в тихом городишке Калужской губернии: мещанин по фамилии Радкевич убивает жену ножом в шею, мастерски инсценирует самоубийство и подделывает предсмертную записку, в которой она прощается с родными и надеется, что им удастся простить ее поступок. Сам же Радкевич устраивает себе на первый взгляд железное алиби.