Страница 21 из 62
— Вижу, что вы девушка.. так сказать, очень необычная. С характером. И покричать умеете и соврете так, что даже в полиции могут поверить. А еще и жаловаться вот надумали. — Посмотрев на городового, стоявшего в дверях, приказал: — Гони к черту эту сварливую бабу! У меня от нее голова разболелась! — И, отвечая на его немой вопрос, добавил: — Да не смотри ты на меня истуканом.. А что прикажете мне делать, коли нет никаких оснований к дальнейшему задержанию? Мы же не какая-то там шантрапа с большой дороги, все по закону должны делать!
— Господин околоточный надзиратель, так обзывала она нас всяко, приструнить бы ее как-то. А потом, темнит она чего-то.
— Ты мне предлагаешь на каторгу ее определить за то, что она вас по матушке покрыла? Ну дуреха она, что с нее взять, полоумной! — И добавил уже миролюбиво: — Если что, никуда она от нас не денется. Как ее величают и где она проживает, мы знаем.
После того как Хорькову выставили за дверь, околоточный надзиратель вздохнул с явным облегчением, а потом вдруг неожиданно предположил:
— А что, если и в самом деле Глызину привиделось? Человек он молодой, опыта никакого. Конечно, хочет как-то себя проявить, вот и перестарался, — посмотрел он на своего заместителя.
Помощник околоточного надзирателя, бравый высоченный дядька с пышными усами, высказал сомнение:
— Разных приходилось людишек видеть, есть такие, что за грош соврут, но Глызин не из тех.
— Ладно, это я так сказал. Зови его, еще раз хочу с ним потолковать.
Вошел городовой Глызин. Тощий, худой. Он был полной противоположностью околоточному надзирателю, мужчине уже немолодому, невысокого роста, с заметным брюшком и с усталым изможденным морщинистым лицом.
— Садись давай, — указал околоточный надзиратель на стул и, когда Глызин присел, неодобрительно покачал головой: — Ну и наворотил ты дел! Как это ты вдруг ее сцапал?
— Господин околоточный надзиратель, подозрительной показалась, как же так с дитем можно..
— Ладно, — отмахнулся околоточный надзиратель, — это я тебе не в упрек. Ты даже где-то молодец. Ориентировка на мужчину была, а ты вот и женщину заподозрил, заприметил, что она неправильно ребенка держит. И даже умудрился ее в полицейский участок приволочь.. Вижу, что толк из тебя будет. — Потом поинтересовался несколько строже: — Значит, говоришь, у нее действительно ребенок был?
— Да был у нее ребенок, на руках она его держала, — словно бы оправдывался городовой Глызин. — Видел я! В Александровский сад она вошла с ребенком на руках, а вот вышла без него и вся такая запыхавшаяся, будто бы бежала от кого. Говорю же: я все это видел собственными глазами! Наверняка бросила она дитя где-то там в саду. А может, и в сугроб зарыла. С такой-то ведь станется.. Вы бы мне разрешили Александровский сад осмотреть, может, он там и лежит, бедненький.. Замерз уже!
— Хорошо, так и быть. Ну, златоуст, уговорил-таки.. Возьми с собой Мурзина, Абрамова и Еремеева, иди в Александровский сад и обыщите там каждый закоулок. И еще вот что.. без ребенка не возвращайтесь!
— Рад стараться, ваше высокоблагородие.
* * *
Прежде на месте Александровского сада стояла усадьба помещика Ворожцова (место зеленое, находилось в центре Казани неподалеку от Рыбнорядской площади, между Марусовским и Ново-Горшечным буграми), человека немилосердного, славящегося деспотичным характером. Он наказывал своих крестьян за малейшие провинности, а некоторых и вовсе порол до смерти, после чего их изуродованные тела закапывал прямиком близ ограды на своей земле безо всякого отпевания. Его единственный сын, не желая мириться со злодеяниями отца, решил донести на него властям, однако был перехвачен родителем и разделил трагическую судьбу сгинувших крестьян — его закопали в ту же яму, где лежали убиенные крепостные.
Жена помещика Ворожцова ушла после смерти сына в Успенский Зилантов женский монастырь, в котором прожила еще с десяток лет. А сам помещик после убийства отрока прожил совсем недолго — его усадьбу в 1848 году подпалили, в ней он и сгорел, будучи мертвецки пьяным.
После смерти всей семьи земля перешла помещику Износкову, — дальнему родственнику Ворожцова. Землю, где был закопан не один десяток людей, он посчитал проклятой, а потому передал ее городским властям, которые решили благоустроить ее под общественное место отдыха. Строить начали не сразу, долгое время «нехорошее место» оставалось в запустении, зарастало кустами и сорными травами — поговаривали, что по нему ходят призраки (души убиенных и непохороненных людей). А затем, когда людская память о страшных событиях, произошедших на этой земле, стала понемногу стираться, в честь государя императора Александра Второго заложили сад и стали наводить порядок: построили летний театр, с десяток удобных беседок, эстраду, кафе. И вскоре сад стал популярным местом для прогулок.
Городовой Глызин вместе с подручными вошли в Александровский сад и, посматривая по сторонам, потопали по мокрой тропе, по которой должна была идти девица Хорькова.
В марте Александровский сад оставался еще наполовину зимним. Снег лежал неровными пластами — в тени аллей серый и слежавшийся, на пригорках уже подтаявший, с темными проталинами. Деревья, оголенные и потемневшие от сырости, с черными длинными ветками, растопыренными во все стороны. Аллеи оставались раскисшими, местами в колеях стояла взмученная вода, и редкие прохожие ступали осторожно, старательно выбирая сухие места.
Сад выглядел притихшим. Эстрадная деревянная площадка, на которой летом играл оркестр, оставалась заснеженной. Скамьи пустовали, лишь изредка по дорожкам проходили одиночные фигуры — студент в поношенном пальто, чиновник, закутавшийся в шарф да пара городских обывателей, вышедших «на моцион», больше по привычке, чем ради удовольствия. Воздух был сырой, с привкусом тающего снега и прошлогодней листвы. С холмов открывался хмурый вид на центральную часть города, крыши которого темнели под низким свинцовым небом. Александровский сад в эту пору выглядел строгим и неприветливым — местом не для гуляний, а скорее для тяжких раздумий и тревожных мыслей.