Страница 21 из 76
Глава 8 Пятилетка за полгода
Полгода спустя.
Сергей стоял на мостике парохода и смотрел, как впереди медленно расступается утренняя дымка. Это был первый полноценный выход. До этого гуляли только в пробных рейсах — вдоль берега, с оглядкой на каждый лишний звук паровой машины. Теперь же шли по-настоящему, курсом на Тмутаракань.
Пол, точнее палуба, дрожала под ногами. Где-то внизу, в чреве корабля, мерно стучал главный вал, и этот стук передавался через переборки прямо в позвоночник. Сергей уже привык к нему за время испытаний, но всё равно чувствовал дискомфорт.
Паровая машина была примитивнейшая, с низким кпд, но вполне рабочая. Два цилиндра с конденсатором, клёпаный котел на четырнадцать атмосфер, с двумя предохранительными клапанами и ручной подкачкой. Топка сделана под уголь, но могла жечь и дрова, если припрёт. Расход немаленький — полторы тонны в сутки. Запас на борту приличный, четыре с половиной тонны. Чего хватает примерно на семьсот километров хода без дозаправки. До Тмутаракани и обратно, с запасом на манёвры.
Вооружение пароход нес серьёзное. По правому и левому борту шесть казнозарядных стомиллиметровых стальных пушек, по три на сторону. На корме пара бронзовых, тоже казнозарядных шестидесятимиллиметровок. А на носу, на поворотной платформе, — главный калибр. Сто тридцать миллиметров, сталь, с длинным стволом, стреляющий почти полноценными снарядами.
Сопровождали пароход два драккара, на тот случай если что-то всё же пойдет не так.
Пусть пароход и был гордостью Новороссийска, но полагаться на его машину, как на единственное средство хода, пока не решались. Поэтому паруса на драккарах стояли поднятыми, а гребцы сидели на банках, готовые налечь на вёсла.
Сергей оглянулся на уходящую за корму девятиэтажку, потом перевел взгляд на курганы.
Три огромные земляные кучи. Три памятника преимуществу технологий перед необъятной живой силой.
Он снова вспомнил тот день.
Машина под палубой стучала ровно, в такт его мыслям, и этот стук незаметно утягивал назад, на полгода, в дым, в грохот, в последний рубеж, когда он уже мысленно попрощался с жизнью и смотрел, как из дыма вырастают тени степных воинов.
Он тогда уже даже не боялся, из всех человеческих чувств испытывая только усталость. Ему казалось что она настолько прижала его, задавила, что даже умирать было как-то лень.
Но повезло.
Максимов сумел убедить кагана и его деда в том, что запасы пороха и ракет у них безграничны, и стороны нашли компромисс. Не сразу и не идеальный, но всё же нашли.
Переговоры длились несколько дней, пройдя под принимаемым обеими сторонами лозунгом: «Обещать — не значит жениться».
Первым камнем преткновения стала плата. Старик требовал заплатить за каждого убитого, объявив это своеобразной вирой. Генерал наотрез отказался, предложив другую формулу: не «плата за убитых», а «дар в честь заключения мирного договора». Старик, подумав, согласился. Сумму назвали приличную, но вполне вменяемую. Причем основное договорились выдать «чудесами».
Потом встал вопрос о заложниках.
Старик хотел оставить в Новороссийске несколько отпрысков знатных кланов. Генерал возражать не стал — лишь уточнил формулировку. Для степняков они останутся в крепости «для обучения», для славян — заложники, гаранты мира. По сути, одно и то же, но для чужих ушей звучало по-разному. Так и записали. Сергей тогда подумал что может быть именно они станут тем мостиком, что когда-нибудь соединит эти два мира. Хотя в тот момент в такое верилось с трудом.
Третьим пунктом разграничили зоны.
Степь ушла орде. Море и побережье девятиэтажникам и их союзникам. Орда не нападает на порты, рыбацкие посёлки и торговые корабли. Новороссийск не претендует на кочевья и не вмешивается в дела родов, нейтральная полоса шириной в дневной переход остаётся незаселённой. Просто и понятно. Это давало старику свободу для похода на Европу, а девятиэтажникам — безопасные коммуникации. По крайней мере, на бумаге.
Затем составили торговый договор.
Орда получала право торговать в Новороссийске и всех союзных ему городах. Девятиэтажники же получали право проводить караваны через степь за фиксированную пошлину.
Следом обговорили военный союз.
Если на Новороссийск нападёт третья сила — Византия, болгары, норманны, кто угодно, — стороны выступают совместно. Добыча делится заранее оговорёнными долями.
Срок перемирия поставили три года.
По истечении — или продлевают, или расходятся. Это давало обеим сторонам время восстановить силы и подготовиться либо к новой войне, либо к долгому миру. Максимов считал, что трёх лет хватит, чтобы стать настолько сильными, что орда и думать забудет о новом походе.
И, наконец, показательный жест.
Чтобы орда ушла не «побеждённой», а «удовлетворённой», генерал устроил торжественное прощание, растянувшееся до темноты.
Расположились возле свежих курганов. Выкатили бочки, накрыли длинные столы, стали пировать. Со стороны это походило на огромный цыганский табор, только на свой, степной манер.
За центральным столом — а он был обычный, не дастархан, — собрались самые важные ордынцы.
Сергей даже не подозревал, как много у них ханов. Их было десятка два, если не больше. Они сидели важно, чувствуя себя так вольготно, словно каждый из них решал жить этому миру или умереть. Все они были дорогих халатах, с украшенными серебром поясами, в расшитой золотом коже, со сверкающие каменьями рукоятями сабель. И глаза у всех не то что умные, но какие-то пронзительно цепкие.
Двое примечали особо.
Один был старик с совсем не восточным лицом. Седой, с редкой бородой и по-птичьи длинными пальцами. Он почти не ел, и постоянно щурился, разглядывая девятиэтажку так, будто прикидывал, как к ней все-таки подступиться.
Второй был молод и широкоплеч, полностью лысый, с покрытыми шрамами лицом. Он постоянно пялился на Сергея, даже когда подносил ко рту чашу, смотрел поверх неё, словно боялся что Сергей сбежит.
Кроме ханов-мужчин, за столом была и женщина.
Ещё не старая, с гордой осанкой и совершенно отсутствующим видом. Вдова погибшего у стен девятиэтажки хана. По степным обычаям, после смерти мужа она взяла власть в его роде, и, судя по тому, как почтительно ей подносили блюда, власть эту держала крепко. Говорила она мало, в основном слушала, а когда подняла чашу и все же сказала тост на своем языке, за столом стало тише.
Потом устроили скачки.