Страница 61 из 69
Отвечать на этот вопрос я не посчитал нужным. Впрочем, он и сам всё понял. Кивнул, будто соглашаясь с собственными мыслями.
— Через всю Германию… с нашим же грузом… — Дитрих усмехнулся уголком рта. — Я должен был догадаться ещё у ворот. Кроме русских, до такого никто не додумался бы. Вы же безумные.
— Должны были, — согласился я. — Вам привет от Отто Раабе.
И вот теперь он всё-таки удивился. Впервые за всё время. Брови поползли вверх, рот приоткрылся, полсекунды откровенного ступора.
Раабе уверял, что живым этот человек полезен минут десять. У меня в запасе не имелось даже одной.
Я нажал на спуск.
— Соколов!
Обернулся. Светлов стоял в трёх шагах от меня. Когда он успел подойти, понятия не имею. Митя посмотрел на мёртвого Дитриха, потом перевёл взгляд на меня. Физиономия у комсомольца была такая, будто я только что на его глазах спалил секретный документ особой важности.
— Он был нужен живым. Вы это понимаете? — Голос у Светлова звенел от злости. — Этот человек знал об объекте всё.
— Не нужен, — ответил я. — Некогда нам с ним разговоры разговаривать. И те знания, которые есть у Дитриха, они не полезны, а опасны.
На самом деле, конечно, тут я был не совсем честен. Лично меня интересовала информация, где находятся оригиналы чертежей и сколько копий ещё осталось. Но… Конкретно сейчас время и правда поджимало. А брать Дитриха с собой и тащить его как пленного крайне рискованно.
Дитрих — это не обычный солдат. У нас только один путь от штольни — ломиться к союзникам. Их часть фронта самая близкая. До своих мы просто не доберёмся. И когда перед американцами появятся офицеры контрразведки с пленным немцем, янки очень быстро решат, что им этот немец нужнее. Выходить из штольни и допрашивать Дитриха сразу тоже не вариант. Рядом трётся Светлов, и что-то мне подсказывает, на этот раз он не даст мне побеседовать с немцем наедине. То есть ценность эсэсовца как источника информации очень сомнительна.
— Это не ответ, Соколов, — недовольно буркнул Митя.
— Другого у меня нет. Потом всё объясню. Если, конечно, выберемся отсюда.
Светлов явно собирался сказать ещё что-то. Наверняка очень правильное и очень занудное. Но не сказал. Потому что за столом, на полу, кто-то застонал.
Доктор Хартман был ещё жив.
Я рванул к учёному.
Хартман лежал на боку, подтянув колени к животу. Одну руку он подмял под себя, второй зачем-то скрёб по бетону. Пиджак на спине намок и потемнел. Дышал доктор совсем плохо, с хрипом и каким-то нехорошим бульканьем. Похоже, пуля пробила лёгкое.
С таким ранением живут минут пять. Если очень повезёт — десять. Насмотрелся в своё время.
Присел рядом с ним на корточки. Светлов опустился с другой стороны.
Доктор открыл глаза. Самое интересное, смотрел он не на меня и не на Митю. Его взгляд был устремлён куда-то мимо нас, на купол. На тот, который гудел. Человек умирает, а его волнует только одно — крутится ли его драгоценная машина.
— Дитрих… — еле слышно выдавил он.
— Мёртв, — коротко ответил Светлов по-немецки.
Хартман слабо кивнул. Будто услышал ровно то, что и ожидал услышать.
— Он говорил… что так сделает. Если придут.
Потом доктор всё-таки перевёл взгляд на нас. Посмотрел на Митины погоны, на мою физиономию. На ней задержался дольше. Секунды три изучал, не меньше.
— Вы не немцы, — сказал он наконец.
— Герр доктор, Шестое управление… — начал было Светлов.
— Не надо. — Хартман поморщился. — Мне всё равно.
Он попытался поднять руку, но ничего не вышло. Тогда доктор просто скосил глаза вниз, себе на грудь.
— Ключ. На шее, — булькнул он.
Я расстегнул ему ворот рубашки. На шнурке действительно висел ключ. Самый обычный, сейфовый, с двумя бородками. Снял его.
— Там оригинал. — Доктор говорил короткими кусками, между хрипами. Каждое слово давалось ему с трудом. — Привезли сегодня. Из Гейдельберга. Институт сожгли. Архив тоже сожгли. Это всё, что осталось.
Вот, значит, кто приезжал днём на «хорьхе». И зачем. Важный хрен в фуражке работал курьером.
— Копии есть? — спросил я.
— Нет копий. Была одна. — Хартман разговаривал короткими предложениями, с трудом. — У Ратцеля. Пропала вместе с ним.
Про эту копию я знал гораздо больше, чем доктор. Никуда она не пропала. Лежит себе в Москве. Карандашная перерисовка, в которой не хватает доброй половины того, что нужно для работы. Лично проверял. Эта бумажка не опасна. С ней ничего не соберёшь. Ратцелю в своё время её дали для того, чтобы он попробовал собрать «Колокол».
— А ваши записи? — спросил я.
— На столе. В сейфе. Всё здесь.
Хартман закашлялся, на губах у него выступила кровь. Он переждал приступ, собрался и вдруг вцепился пальцами мне в рукав. Откуда только силы взялись.
— Ей нужна неделя. Всего неделя. Она почти работает. Не дайте сжечь. Заберите. Русские, американцы — мне всё равно. Она должна работать. Вы понимаете?
Я понимал. Ещё как понимал.
Ратцель в Одессе говорил то же самое. Чуть ли не слово в слово. Мол, надо продолжать исследования, готов трудиться на благо Советского Союза. Им всем, этим гениям, совершенно плевать, для кого. Плевать, сколько народу ляжет в процессе. Лишь бы крутилось и гудело.
И главное, нашёл ведь, кого просить. Человека, который тащился через пол-Германии только с одной-единственной целью — чтобы эта дрянь не заработала никогда.
— Понимаю, — сказал я вслух.
Доктор ещё пару секунд держал меня за рукав. Потом его пальцы разжались. Глаза так и остались открытыми. Смотрел он опять на свой купол.
Карандаш валялся на полу, рядом с его головой. Я поднял этот чёртов карандаш и положил на стол. Сам не знаю зачем.
— Соколов, — тихо напомнил Светлов. — Время.
Он прав. Рассиживаться некогда.
Сейф открылся со второго поворота ключа. Внутри лежали три толстые тетради в клеёнчатых обложках, пачка бумаг в картонной папке и жестяной тубус. Длинный, с плотной крышкой.
Тубус я вытащил первым. Снял крышку, вытряхнул содержимое на стол, прямо поверх докторских расчётов.
Ватман. Несколько листов, свёрнутых трубкой.
Развернул верхний, и у меня, честно говоря, пересохло во рту.
Цилиндры. Контуры полей. Роторы. По краям — формулы и убористый немецкий текст. А линии идеально ровные, чёрные, с характерным глянцевым блеском. Ни единой кляксы, ни одной царапины от пера.
Гелевая ручка.