Страница 22 из 69
Через полчаса мы знали про эту парочку всё.
Пацана действительно звали Пауль. Пауль Ланге, если более точно. Ему действительно было восемь лет.
Девушку звали Марта. Ей в конце зимы исполнилось восемнадцать. Хотя я бы дал меньше. Слишком она казалась мелкой и худой. Теперь, при ближайшем рассмотрении, стало видно, что мужская куртка на ней болтается, как на вешалке, а сапоги велики размера на три. Волосы тёмные, собраны кое-как. Лицо перепачканное. Ну и злая, конечно, как чёрт.
Отец — Йохан Ланге. Врач. Единственный на всю округу, обслуживал Гросс-Тифенбах и ещё три деревни. Практика перешла к нему от собственного отца, дом стоит на этой же улице, третий от площади.
Мать умерла в тридцать девятом, от лихорадки.
Марте пришлось заниматься и хозяйством, и братом, и помогать отцу с приёмом больных. Кипятила инструменты, накладывала повязки, ассистировала в незначительных операциях, когда можно было обойтись своими силами, без поездки в город.
Неделю назад отца забрали. Пришёл местный крайсляйтер с двумя фольксштурмовцами. Объявил, что доктор Ланге мобилизован. Врачи требуются на передовой.
Отец пробовал возражать. Боялся оставлять двоих детей одних, когда того и гляди скоро появится советская армия. Ему объяснили, что в такое время личные обстоятельства никого не интересуют.
Когда уходил, сказал детям: ждите, я вернусь. Обязательно ждите.
Но через три дня местные приняли решение уходить из деревни. На запад, к Пренцлау. Ночью собрались, утром двинулись. Марта и Пауль остались.
— Почему? — спросил я девчонку, когда она замолчала.
Марта посмотрела на меня так, будто я идиот и на полном серьезе интересуюсь, почему вода мокрая.
— Отец сказал ждать здесь.
В её голосе звучала такая уверенность, что мне стало даже как-то не по себе. Причём не только мне. Мы все переглянулись. Я, Светлов, Карась, Сидорчук.
Попробовал зайти по-другому. Мягче, спокойнее, как объясняют очевидное ребёнку.
— Марта, послушай. Когда твой отец говорил эти слова, он не знал, что все жители уйдут. Никто этого не знал. Он думал, вы будете ждать его дома, среди своих, а не одни в опустевшей деревне. Ты понимаешь, что это очень опасно?
Девушка молчала секунды три. Потом произнесла — ровно, упрямо, точно так же, как в первый раз:
— Он сказал дождаться.
Вот и весь разговор.
И как ей сказать, что доктор Йохан Ланге скорее всего не вернётся? Либо это произойдёт через два-три месяца. А за два-три месяца с самой Мартой может случиться что-то плохое. Ей повезло, что она нарвалась на нас. А если бы это были какие-нибудь отморозки?
Повисла пауза. Долгая, неудобная. Марта стояла, прижав к себе Пауля, и смотрела в брусчатку. Ждала.
Тут надо честно сказать одну вещь. Про себя, про отца, про деревню и про всё остальное девчонка рассказала нам не потому, что вдруг прониклась доверием. И уж точно не потому, что мы ей понравились. Четверть часа назад один из нас держал автомат у спины её брата, а второй вслух отсчитывал секунды до выстрела.
Она говорила, потому что боялась. Не меня, не Сидорчука и не Мишку, советского офицера, пусть даже пленного.
Она боялась Светлова.
Комсомолец за всё это время не повысил голос ни разу. Не тронул её пальцем, не пригрозил, не сказал ни единого лишнего слова. Просто стоял, заложив руки за спину, и задавал вопросы ровным, вежливым, абсолютно пустым тоном.
Этого хватало. Марта отвечала быстро и подробно, будто боялась, что за паузу с неё спросят отдельно.
Вот что делает с человеком мундир с двумя буквами на рукаве.
Светлов помолчал, а потом произнёс — так же спокойно, без выражения:
— Ты можешь нам помочь, девочка.
Марта вскинула голову, посмотрела на нашего штурмбаннфюрера с недоверием, изрядно приправленным страхом.
— Помочь? — переспросила она глухо.
— У нас раненый, — Митя кивнул в сторону «Опеля». — Советский офицер. Он представляет ценность и должен доехать до места назначения живым. Но его состояние оставляет желать лучшего. Твой отец был врачом. Ты помогала ему. Значит, кое-что умеешь.
Всё, что говорил Светлов, вообще ни разу не было похоже на просьбу. Митя просто поставил девчонку перед фактом.
Марта перевела взгляд на меня, словно молча спрашивала: «Этот офицер не шутит?» Потом снова посмотрела на комсомольца.
— Пленный, — растерянно повторила она. — Русский?
— Тебя это не касается, — отрезал Митя. — Ты сделаешь всё, что нужно, аккуратно и хорошо. После этого мы уедем. Тебя и мальчика никто не тронет.
Светлов многозначительно замолчал. Пауза вышла ровно такой длины, чтобы Марта успела прикинуть, что будет, если она откажется. Судя по тому, как дёрнулся её подбородок, картинка девчонке не понравилась.
— Мне нужна вода, — тихо сказала она. — Чистая. И свет.
— Вода есть, — отозвался я. — Свет организуем.
Сидорчук уже вернулся с площади. После того как всё устаканилось, он снова отправился за водой, повторно. Притащил флягу и котелок, наполненные до верха. Девчонка нас, кстати, заверила, что с колодцем никто ничего не делал. Старшина поставил свою ношу на землю, вопросительно глянул на меня. Я коротко кивнул на девушку: мол, теперь всё с ней. Ильич сообразил, принёс из машины запасной бинт, фонарь.
Карася усадили на подножку, Марта устроилась напротив. Для того чтобы ей было удобно, Ильич приволок какой-то чурбак. Где только нашёл его? Теперь лица капитана и немецкой девушки оказывались на одном уровне, и раненую руку было удобно держать на весу.
Мишка играл пленного как надо: смотрел исподлобья, набычившись. Ни слова, ни лишнего движения.
С полсекунды они пялились друг на друга.
Для Марты Карасёв был враг. Это читалось у неё на лице — брезгливость, отвращение, желание отойти подальше. Потом девчонка посмотрела на грязную тряпку, коей теперь выглядела перевязь, поморщилась. Уже в следующую секунду что-то в ней изменилось.
Немка отбросила брезгливость, как отбрасывают лишние мысли перед важным делом. Дочь врача взяла верх над испуганной девчонкой.
— Держите фонарь ближе, — велела она, не оборачиваясь. — И не дёргайте.
Ильич подставил свет. Марта размотала повязку — осторожно, слой за слоем. Дошла до раны, наклонила голову, всмотрелась. Увидела заложенную в рану марлю и чуть нахмурилась.
— Это делал врач, — сказала она, скорее себе, чем нам. — Рану раскрывали, оставили турунду, чтобы шло наружу. И меняли недавно. — Она подняла глаза. — Зачем тогда вам моя помощь?